Я - история Советов
У Владимира Вишневского есть короткое, но точное одностишие: "И вновь я не замечен с Мавзолея". Для современного читателя его смысл может быть неочевиден. Уже около трёх десятилетий на трибуне Мавзолея Ленина не стоят руководители страны. В праздничные дни усыпальницу чаще закрывают декоративными полотнищами, а официальные лица располагаются перед ней, у подножия.
И всё же кто-то должен время от времени подниматься по гранитным ступеням: очистить площадку от снега, убрать листья, сколоть наледь, проверить, не осталось ли мусора. Таким человеком был дворник Тимур Фархадов.
Он происходил из семьи потомственных московских дворников. Его отец и дед всю жизнь следили за чистотой городских дворов. Лишь сын Тимура решил разорвать семейную традицию: получил профессию программиста и выбрал совершенно иной путь.
До назначения на Красную площадь Тимур обслуживал спокойный двор неподалёку от Стромынки. Однажды ему позвонили и пригласили на разговор с комендантом Кремля. Требовался человек аккуратный, трезвый, надёжный - в отличие от прежнего работника, Василия Петровича, доставлявшего начальству немало хлопот. Дополнительным преимуществом стало прошлое Тимура: он служил в воздушно-десантных войсках.
Сначала Фархадов отказался. В своём дворе он получал не только зарплату, но и небольшие подработки. Одному жильцу помогал вызволить машину из сугроба, другому относил посылку на почту, третьему помогал похоронить домашнего кота. На Красной площади подобных бытовых поручений не ожидалось. Оклад оставался тем же, а работы, казалось, было гораздо меньше.
Однако Тимур всё обдумал и согласился. Дежурить требовалось раз в несколько дней, а сама трибуна не нуждалась в постоянной уборке. Жена Раиса поддержала мужа. Она надеялась, что у сына Марата наладятся отношения с Татьяной и в семье появятся дети. Да и звучало это солидно: не просто дворник, а человек, отвечающий за порядок у Мавзолея.
К новой должности Тимур привык быстро. Летом хлопот почти не было: тополиный пух уже отлетел, листопад ещё не начался, а ветер не успевал заносить на трибуну мусор из Александровского сада. Зимой становилось сложнее. После снегопада сначала приходилось очищать ступени, затем прокладывать узкую дорожку между гранитными парапетами.
В самые тяжёлые дни ему присылали помощников - шумных молодых стажёров, в основном выходцев из Узбекистана и Киргизии. Их речь Тимур понимал с трудом, зато работать они старались энергично.
На службу его возили на старой чёрной "Волге" - одной из последних машин такого типа в кремлёвском гараже. Руководители уже пересели на иностранные автомобили, а позднее - на отечественные представительские машины нового поколения. Тимур иногда чувствовал себя пассажиром, случайно попавшим из прошлого в настоящее.
Работал он ранним утром, когда площадь ещё оставалась почти пустой. Сделав половину дела, прислонял метлу к парапету и ненадолго останавливался. Перед ним лежала брусчатка, сияли витрины ГУМа, редкие прохожие торопились по своим делам. Иногда сюда добирались подвыпившие ночные гуляки - последние участники вчерашнего праздника, которых к Красной площади тянуло не столько любопытство, сколько ощущение прикосновения к истории.
В такие минуты Тимур смотрел вверх. Над площадью медленно светлело огромное московское небо. Ему же казалось, что глубоко под ногами, в прозрачном саркофаге, продолжает биться мёртвое сердце Ильича. Разумеется, он понимал, что это невозможно, но образ не отпускал. Ленин в его воображении оставался не просто историческим деятелем, а своеобразным часовым страны, который всё ещё отсчитывает её время.
Память возвращала Тимура в молодость. Когда-то его, как и других московских коммунальщиков, направили на демонстрацию 7 ноября. Несколько дней они репетировали в Лужниках: отрабатывали шаг, повороты головы, положение транспаранта, улыбку и приветственный жест. Им объясняли, что на колонны будут смотреть руководители государства, всё Политбюро.
Тимур особенно хотел увидеть Андропова. Проходя мимо Мавзолея, он всматривался в лица на трибуне, но не находил знакомых черт. Может быть, мешал мокрый снег, а может, он просто ошибался. Позднее выяснилось, что генерального секретаря в тот день действительно не было: тяжёлая болезнь уже не позволяла ему присутствовать на параде. Страна тогда ещё не понимала, насколько сильно сама больна вместе со своим руководством.
Со временем Тимур начал придумывать собственные картины прошлого. Ему представлялись колонны рабочих, передовики производства, представители московских заводов и фабрик. Шли бы "Серп и молот", ЗИЛ, предприятия имени Орджоникидзе, коллектив "Ударницы". Над площадью звучала бы музыка, транспаранты колыхались бы на ветру, а тысячи людей синхронно поднимали бы руки в приветствии.
В другой раз он видел себя принимающим военный парад. Мимо проходили мотострелковые части, двигались танки Кантемировской дивизии, тяжёлые тягачи тянули длинные платформы. На них лежали огромные металлические цилиндры - оружие ответного удара, о котором нельзя было говорить вслух, но которое должно было обеспечивать стране безопасность.
Постепенно интерес Тимура к истории стал почти профессиональным. Он начал читать книги о революции, первых советских десятилетиях, парадах и государственных церемониях. Его занимали не только Ленин и Сталин, но и малоизвестные люди, благодаря которым торжественные события выглядели безупречно: уборщики, регулировщики, рабочие сцены, связисты, водители.
Он понял, что история состоит не только из решений вождей и знаменитых речей. В ней есть ежедневный труд тех, кто поддерживает порядок, готовит пространство для больших событий и остаётся незаметным для публики. Если ступенька очищена от льда, флаг поднят вовремя, а площадь выглядит идеально, зритель редко задумывается о том, кто всё это сделал.
Особенно важным для Тимура стало различие между официальной памятью и личными воспоминаниями. Для государства Мавзолей был символом, архитектурной частью площади и элементом протокола. Для него - местом, где пересекались судьбы нескольких поколений. Здесь проходили парады, встречали делегации, объявляли решения, провожали эпохи.
Он замечал, как меняется город. Исчезали привычные автомобили, менялась форма охраны, обновлялись здания, у людей появлялись новые телефоны и новые заботы. Но гранитные ступени оставались прежними. Их всё так же нужно было очищать от снега и наледи, словно сама материальная поверхность города сопротивлялась забвению.
Иногда Тимур думал, что его работа похожа на разговор с прошлым. Он не мог изменить историю, объяснить её или вынести ей окончательный приговор. Ему оставалось лишь поддерживать в порядке небольшое место, где эта история была особенно зримой. Метла проходила по камню, стирая следы ночи, но не стирая памяти.
В этом и заключался парадокс его службы. Он был почти невидим для прохожих, однако каждый день находился в центре национального символа. Никто не замечал его с Мавзолея, зато он видел всех: случайных туристов, солдат, чиновников, стариков, детей и тех, кто приходил на площадь впервые.
Тимур постепенно привык к мысли, что стал частью длинной цепочки людей, которые обслуживали не только здания, но и саму память страны. Его предки убирали московские дворы, он следил за гранитной трибуной, а сын работал с компьютерными программами. Менялись профессии, техника и язык эпохи, но неизменным оставалось одно: любое большое прошлое держится на незаметной повседневной работе.
Поэтому, когда Тимур снова брал метлу и поднимался по ступеням, он ощущал себя не просто дворником. На короткое время он становился хранителем места, где история Советов ещё продолжала жить - не в лозунгах и парадах, а в камне, тишине, человеческой памяти и утреннем свете над Красной площадью.
