Как рождаются смыслы
Безусловно, мы можем и не догадываться за всю историю мира, где в каждой отдельно взятой стране. Мы можем лишь предпологать
Археология

Архивное дело

Архитектура и зодчеств...

Галерея замечательных ...

Генеалогия

Геральдика

Декоративно–прикладное...

Журналистика

Изобразительное искусс...

История

История культуры

Книговедение и издател...

Коллекционер

Краеведение

Литература

Музейное дело

Музыкальная культура и...

Наши конкурсы

Образование

Периодические издания

Православная культура

Природные комплексы

Промыслы и ремёсла

Разное

Театр

Топонимика

Карты и планы

Публикации

Рязанский топонимическ...

Словарь - А

Словарь - Б

Словарь - В

Словарь - Г

Словарь - Д

Словарь - Е

Словарь - Ж

Словарь - З

Словарь - И

Словарь - К

Топонимический словарь...

Фольклор и этнография



Восточный поход Святослава Игоревича (проблема датировки)

Восточный поход Святослава Игоревича (проблема датировки)

Тема восточных походов Святослава 60-х гг. X в. довольно скудно и противоречиво освещается в источниках. Известия о нем сохранили рассказы арабских писателей Ибн-Хаукаля (X в.), Ибн-Мискавейха (XI в.) и его продолжателя Ибн ал-Асира (XII в.), краткое сообщение ал-Мукадаси (X в.), а также русские летописи: Повесть временных лет (начало XII в.) и Новгородская Первая летопись Младшего извода, начальная часть которой, как считается, восходит ко второй половине XI в.

Летопись сообщает о походе Святослава в статье 6473 (965) г.: «Иде Святославъ на Козары. Слышавше же Козари, изидоша противу съ княземъ своимъ Каганомъ. И съступиша ся бить. И бывши брани. Одоле Святославъ Козаромъ и градъ ихъ и Белу Вежю взя [и] Ясы победи и Касогы»[1]. Из этого краткого сообщения видно, что набег руси обернулся для Хазарии крупнейшим в ее истории поражением. Русь разгромила войско кагана, захватила крупную крепость Саркел на Дону, и затем, пройдя далеко на юг, к Азовскому морю, нанесла поражение ополчениям северокавказских народов алан (ясов) и адыгов (касогов).

Кажется странным, что арабские авторы, Ибн Мискавейх, и его продолжатель, Ибн ал-Асир, сообщая о событиях 354 г.х. не словом не упоминают о руси, говоря лишь о нападении на хазар неких тюрок (кочевников гузов или печенегов)[2]. О том, что Хазария в 960-х гг. пала жертвой именно русского оружия мы узнаем из сочинения арабского географа X в. Ибн Хаукаля. Но его датировка вторжения 358 г. хиджры (25 ноября 968 – 13 ноября 969 г.) не совпадает с летописной. По Ибн Хаукалю в 358 г. русские дружины опустошили территорию, населенную булгарами, буртасами и хазарами, взяли хазарскую столицу Итиль, и, спустившись вниз по Волге на Каспий, предали разграблению прибрежные поселения:

«В Хазарской стороне есть город, - писал Ибн Хаукаль, - называемый Самандар, он между (хазарской стороной) и Баб ал-Абвабом [т.е. Дербентом], были в нем многочисленные сады; говорят, что содержали (они) около 40 тысяч виноградников, а я спрашивал об (этом городе) в Джурджане в 58 году, вследствие близкого знакомства (с этим городом), и сказал [тот, кого я расспрашивал]: «Там виноградник или сад [такой], что был милостыней для бедных, а если осталось там [что-нибудь], то только лист на стебле». Пришли на него русийи, и не осталось в городе ни винограда, ни изюма. А населяли этот город мусульмане, группы приверженцев [других] религий и идолопоклонники, и ушли (они), а вследствие достоинства их земли и хорошего их дохода не пройдет и трех лет, и станет все как было. И были в Самандаре мечети, церкви и синагоги, и совершили свой набег эти (русы) на всех, кто был на берегу Итиля из [числа] хазар, булгар и буртасов, и захватили их, и искал убежища народ Итиля на острове Баб ал-Абваб и укрепился на нем, а часть их на острове Сийах-Куих, живущие в страхе»[3].

По сообщению Ибн Хаукаля, следствием похода 358 г.х. стало полное прекращение торгового движения по Волге: «Большая и лучшая [часть] мехов бобра находится в стране русов и спускается [по рекам] к ним и со стороны Яджуж и Маджуж, и поднимается к Булгару. И было так до года 358, ибо русы разрушили Булгар и Хазаран»[4].

Удивительно, но наша летопись в свою очередь ничего не знает о русско-хазарской войне 968/969 гг. Она сообщает, что в 968–970 гг. Святослав, вернувшись из Переяславца, находился в Киеве у постели умирающей матери, раздавал уделы сыновьям, готовился ко второй дунайской кампании.

Публикация отрывков Ибн Хаукаля в XIX в. поставила вопрос о взаимном отношении двух фактов: хазарского похода Святослава, датированного Нестором 965 годом и похода, описанного Ибн Хаукалем под 358 г. хиджры.

Среди первых комментаторов М.Х. Френ и К.А. Д’Оссон приняли ту точку зрения, согласно которой Хаукаль сообщает о том же самом походе, что и Нестор, причем последний совершил ошибку, неверно датировав поход 965 г. На самом деле русь ходила войной на хазар в 969 г[5].

А.Я. Гаркави вслед за Г. Грецем более вероятным считал, что было два отдельных похода руси – в 965 и 969 годах[6]. В качестве аргумента А.Я. Гаркави ссылается на известие Ибн-Хаукаля о том, что после ограбления Булгара, Итиля и Самандара «русы отправились походом на Рум и Андалус». Исследователь замечает, что нашествие на дунайских Булгар, предпринятое Святославом в 969 году, и столкновение с Византией, как раз подходят под показание арабского путешественника[7]. Гипотезу «двух походов» в ходе полемики первой трети XX века поддержали Ф. Вестберг, Й. Маркварт, Э. Квален, считавшие что поход 968/969 года совершили не руссы, а скандинавские норманны[8]. А также В.А. Мошин, считавший, что набег совершила какая-то особая азово-черноморская русь[9].

Сторонников гипотезы одного похода было все-таки большинство. Действительно, подробный рассказ Ибн Хаукаля содержит информацию лишь об одном разгроме всего обширного пространства земель, подконтрольных Хазарии. «Такое же впечатление получается и от чтения всего отрывка», - писал в начале прошлого века Н.Д. Знойко, верно подметивший возникающую при этом проблему выбора источника. С одной стороны у исследователей не было достаточных оснований сомневаться в достоверности отечественного летописного текста. С другой было понятно, что Ибн Хаукаль, писал рассказ со слов очевидцев в 976/977 г., т.е. всего через 8-9 лет после описываемых событий. А жители Семендера помнили недавно постигшие их город несчастья «несомненно лучше, чем киевляне эпохи Нестора»[10].

Найти текстологическое решение проблемы попытался известный востоковед В.В. Бартольд, решительно возражавший против реальности похода русов 968/969. Он выдвинул гипотезу, согласно которой 358 г. хиджры в сочинении Ибн Хаукаля – лишь год получения известий о походе руси, который состоялся на несколько лет раньше – в 965 году[11]. Версию В.В. Бартольда поддержал известный башкирский ученый-эмигрант А.3. Валиди Тоган, считавший ее подтверждением фразу Ибн Хаукаля о возрождении Семендера «спустя три года», которую он переводил следующим образом: «Не прошло и трех лет, и стало, как было»[12]. Гипотеза В.В. Бартольда нашла понимание и поддержку у целого ряда крупных специалистов в области древнерусской истории. О единственном походе руси, состоявшемся в 965 г., писали А.Ю. Якубовский[13], М.И. Артамонов[14], А.В. Гадло[15], А.Н. Сахаров[16].

Упоминание тюрок Ибн-Мискавейхом и Ибн ал-Асиром, по мнению этих авторов, отражает реалии похода 965 г. В.В. Бартольд предположил, что турками Ибн Мискавейх ошибочно называет самих русских[17]. А.Ю. Якубовский и А.В. Гадло полагали, что речь идет о союзных руси печенегах, ибо по мнению А.В. Гадло «без союза с печенегами подобный поход был невозможен»[18]. М.И. Артамонов, вслед за Ф. Вестбергом[19], высказал мнение о том, что речь, скорее всего, может идти о восточных соседях хазар, тюрках-гузах. Тюрки, по сообщению Константина Багрянородного, еще в середине X в. «могли воевать с хазарами», а их кочевья за Волгой находились поблизости от Ургенча (главного города Северного Хорезма). Поэтому, считал М.И. Артамонов, после ухода дружин Святослава «именно язычники гузы хозяйничали в захваченных с их помощью хазарских владениях». Именно против них логично было искать помощи у властителей Хорезма[20].

Полагая, что летопись и Ибн Хаукаль взаимно дополняют друг друга в рассказе о событиях 965 г., авторы этого направления представляли поход Святослава как грандиозную по своим географическим масштабам военную операцию (по словам Б.А. Рыбакова кривым «сабельным ударом», рассекшую огромные пространства Восточной Европы по линии Ока – Волга – Каспий – Приазовье – бассейн р. Дон)[21]. М.И. Артамонов, А.В. Гадло и ряд других авторов считали, что путь Святослава в 965 г. шел вниз по Волге, к хазарской столице Итилю. После ее разгрома, русские дружины устремились «традиционным» маршрутом на Каспий – к Семендеру и другим южным портовым городам. Племена ясов и касогов, Саркел были покорены на обратном пути на родину[22]. А.Н. Сахаров, заметил, что при определении маршрута русских дружин следует держаться ближе к тексту летописи. Святослав, спустившись по Волге, прежде всего, нанес поражение войску кагана и захватил Саркел и лишь затем направил свои дружины на ясов и касогов. Такой способ действий, по мнению исследователя, позволяет выделить главную стратегическую цель похода – не «традиционное проникновение» на Каспий, а разгром каганата[23]. А.Н. Сахаров отмечает, что в своих действиях на востоке Русь действует как союзник Византии[24]. Именно благодаря благожелательному невмешательству империи стал возможен восточный поход 965 г[25].

Гипотеза В.В. Бартольда, несмотря на горячую поддержку многих ученых, вызвала ряд серьезных возражений со стороны ориенталистов. Т.М. Калинина обратила внимание на то, что фразу Ибн Хаукаля «И не прошло и трех лет, как стало все как было» грамматически более правильно переводить в настояще-будущем времени. Причем эта фраза не может принадлежать информатору Ибн Хаукаля, ибо «в таком случае становится неясен сам смысл фрагмента: ведь ранее есть утверждение, что в городе ничего не осталось от прежнего изобилия». В труде Ибн Хаукаля, заметила исследовательница, 358 г. хиджры упоминается трижды[26]. Один раз, действительно как год получения известий о походе руси, но затем дважды, как собственно дата нападения руси на города Поволжья[27]. Т.М. Калинина считает, что Ибн Хаукаль, по ошибке говорит о разгроме в 358 г.х. Волжской Булгарии, перенося на нее слухи о разорении Святославом другой, Дунайской Болгарии, едва известной писателю «по книжным впечатлениям». Действительно, фраза о разорении Булгарии в отрывке Хаукаля следует сразу за описанием Болгарии Великой, т.е. Дунайской, соседящей с севера с Византией (Румом). А само разорение Волжской Булгарии в 960-х гг. не находит подтверждения ни в археологических, ни в письменных источниках[28]. Тюрки Ибн Мискавейха – Ибн ал-Асира, по мнению Т.М. Калининой – союзники руси, печенеги или гузы[29].

Аргументация Т.М. Калининой была поддержана А.П. Новосельцевым, считавшим, что свой второй поход против Хазар русь совершила в 969 г. между двумя Дунайскими походами, а союзниками руси в хазарской кампании 965 г. выступали не враждебные Киеву печенеги, а тюрки-гузы[30]. С такой точкой зрения согласна и И.Г. Коновалова в этапной статье, посвященной падению Хазарии она пишет, что «гипотеза о том, что состоялось два похода 965 и 969 гг., кажется аргументированной после исследований Т.М. Калининой и А.П. Новосельцева»[31].

Проанализировав сообщения источников о русско-хазарских отношениях, И.Г. Коновалова пришла к выводу о том, что тотальный разгром Хазарии в 968/969 г. не был обусловлен торгово-экономическими интересами Руси, а явился результатом системного процесса, действующими силами в котором выступали сразу несколько государств и народов: тюрки-гузы, Хорезм, Ширван и Русь. Экономическое присутствие руси в Поволжье в X веке, отмечает исследовательница, было столь значительно, что Ибн Хаукаль называл Волгу «Русской рекой». В Итиле существовала многочисленная славяно-русская колония. Русские купцы успешно осваивали бассейн Каспийского моря и были заинтересованы с стабильности функционирования Волжского торгового пути, а не в полном разрушении его инфраструктуры, обезлюдении и запустении всего Поволжья. Первый поход Святослава, состоявшийся в 965 г., и закончившийся взятием Саркела, упрочением позиций Руси на Дону и Кавказе, был «тщательно продуманным и результативным» предприятием и, по мнению И.Г. Коноваловой, не ставил перед собой целью уничтожения Хазарии[32].

Второй был спровоцирован общим ослаблением Хазарии, нападением на нее тюрок-гузов, и последующим резким усилением влияния мусульманской общины Хазарии. Об усилении этого влияния говорит Ибн Мискавейх, который под 965 г. сообщает о нападении на Хазарию тюрок (гузов) и просьбах хазар о помощи, обращенных к Хорезму[33]. Платой за помощь стало принятие ислама хазарской верхушкой[34]. Усиление антирусски настроенной мусульманской общины Итиля (и особенно мусульманской гвардии), по мнению И.Г. Коноваловой, сделало невозможным пребывание в Итиле русских купцов, ремесленников и наемников. В условиях такого крайнего обострения хазаро-русских противоречий и был предпринят второй поход 968/969 г[35].

Отметив перспективность выводов И.Г. Коноваловой в целом, обратим внимание на некоторые нестыковки в реконструкции конкретной последовательности событий. Поход 965 г., если он действительно имел место, по своим последствиям (разгром армии кагана, взятие важнейшей пограничной крепости, глубокие рейды по Северному Кавказу) должен был сам по себе иметь фатальные последствия и для русской колонии в Итиле, и для торговли на Каспии. Следствием такого похода должно быть полное прекращение торговли и русско-хазарских отношений, по крайней мере, на несколько лет, до заключения прочного мира. Если же вспомнить, что поход 965 г. должен был осуществляться с одновременным движением гузов (тюрок Ибн Мискавейха) с востока через Волгу, в коренные области Хазарии, то картина «тщательно продуманного и результативного» похода 965 г. легко превращается в картину полного хаоса, аналогичную той, что нарисована Ибн Хаукалем для 968/69 г. При чтении отрывка Ибн Хаукаля, что еще раз отметим, замечено многими исследователями, складывается впечатление, что ему было известно не о двух-трех, а лишь об одном разгроме Хазарии, а русско-хазарским торговым отношениям ничего не угрожало до самого злополучного 358 г.х.

Обе гипотезы («одного похода в 965 г.» и «двух походов 965 и 969 г.»), как видим мы в приведенном кратком историографическом обзоре, вынуждены отстаивать свое право на существование вопреки явным противоречиям. Сторонникам гипотезы «одного похода в 965 г.» приходится довольно безуспешно оспаривать датировку нашествия Руси 358 г.х. (968/969 г.). Авторы другого направления вынуждены вопреки явному указанию источников, конструировать два этапа разгрома Хазарии. Не окажется ли наименее противоречивой версия, опирающаяся на буквальное понимание текста арабских источников? Тогда около 965 г., как следует из сообщения Ибн Мискавейха и Ибн ал-Асира, хазары после набегов тюрок (гузов) обратились за военной помощью к Хорезму. Часть хазар, исключая царя приняла ислам. Через какое-то время военная помощь была оказана и опасность со стороны тюрок миновала. Поход руси последовал через три года, в 968/969 г. и привел к полному разгрому страны.

Такая версия событий заставила б нас вернуться к давно оставленной исследователями гипотезе, М.Х. Френа и Д’Оссона о разгроме Хазарии в ходе одного похода Руси, состоявшегося в 969 г. И, следовательно, предъявить доказательства ошибочности летописной хронологии походов Святослава и, в частности датировки хазарского похода 965 г. Эти доказательства мы намерены обосновать сравнительным анализом летописи и данных византийской историографической традиции, а также исследованием внутренних противоречий летописного текста.

Византийские, сирийские и армянские источники не упоминают о восточном походе Святослава. Но в их составе сохранились сведения о событиях 358 г.х. и близких ему по времени, способные помочь в восстановлении его хронологии. Это, прежде всего сведения о двух дунайских походах Святослава, направленных против болгар и отразившихся в летописи в статьях 967 (6475) и 971 (6479) гг. Автор сожалеет, что рамки небольшой статьи не позволяют сделать достаточно полный обзор источников и историографии по теме дунайских походов Святослава. И посему отсылает читателя к монографии А.Н. Сахарова «Дипломатия Святослава»[36], где эта проблема освещена на всей совокупности фактов и мнений.

События русско-болгарского конфликта конца 60 гг. X в., описаны главным образом в двух византийских исторических сочинениях – в «Истории» Льва Диакона (X в.) и в «Обозрении истории» Иоанна Скилицы (XI в.). Менее значительные оригинальные фрагменты можно найти в хрониках византийского сановника Иоанна Зонары (XII в.), сирийского писателя Яхъи Антиохийского (XI в.) и армянского историка Стефана Таронского, а также в отчете о посольстве в Константинополь (968 г.) епископа Лиутпранда Кремонского.

Лев Диакон, наиболее ранний автор, писавший около 995 г. связывает начало русско-болгаро-византийского конфликта с празднествами по случаю взятия арабской крепости Тарс. Тарс, согласно Яхъе Антиохийскому, сдался грекам 16 августа 965 г. Зимой, во время торжеств по случаю этой победы, в Константинополь к Никифору Фоке, как сообщает Лев, прибыло болгарское посольство с требованием дани, установленной договором 927 г[37]. Никифор, не только дал послам решительный отказ, но и отправился войной на болгар[38]. Однако дойдя до границы и захватив несколько пограничных городов, император, из опасений погубить войско в балканских теснинах, неожиданно повернул армию назад. Вместо этого, вернувшись в столицу, Никифор возвел в сан патрикия и послал на Русь сына херсонского стратига Калокира с 15 кентинариями (1500 фунтов) золота, чтобы тайно убедить русского князя совершить поход на Болгарию[39].

Лев точно не датирует поездку Калокира, но из его слов ясно, что она случилась вскоре после болгаро-византийской войны, а та, в свою очередь должна была состояться сразу после упоминаемого Львом празднования взятия Тарса, то есть в 966 г. Рассказав сбивчиво о нападении Святослава на Болгарию и о первых русских победах в Болгарии, Лев, сообщает, что успехи эти обеспокоили Никифора. Он занялся укреплением столицы и сборами войска, отправив к болгарам посольство Никифора Эротика и Феофила Евхаитского с предложением о мире и союзе[40]. Но реальной военной помощи им не оказал. Лев Диакон умалчивает о том, как дальше развивались события на дунайском фронте, возвращаясь к ним только после рассказа о смерти Никифора и воцарении Иоанна Цимисхия 11 декабря 969 г.[41] Поход руси у Льва описывается как одно непрерывное военное мероприятие. Лев не знает об отсутствии Святослава на Дунае в 968 – 970 гг. Поход Цимисхия в Болгарию и основные военные действия этой войны относятся им к третьему году правления Цимисхия, то есть к весне - лету 972 года[42].

Позднее и несколько иначе те же события были изложены Скилицей и Зонарой. Эти авторы привнесли в изложение ряд деталей, отсутствующих у Льва Диакона. Так же как и Лев, Скилица, сообщает, что русскому походу в Болгарию, предшествовало посольство патрикия Калокира. Но отправку его он связывает не с византийско-болгарской войной, а с инспекционной поездкой Никифора Фоки к Болгарской границе, датированной июнем 967 г.[43] По словам хрониста, «на четвертом году своего царствования, в месяце июне 10 индикта [Никифор Фока] выступил, чтобы обозреть города, расположенные во Фракии; когда он прибыл к так называемому Большому Рву, он написал правителю Болгарии Петру, чтобы тот воспрепятствовал туркам переправляться через Истр и опустошать [владения] ромеев. Но Петр не подчинился и под разными предлогами уклонялся [от исполнения этого]. Тогда Никифор почтил достоинством патрикия Калокира, сына херсонского протевона, и отправил его к правителю Росии Свендославу, чтобы обещаниями даров и немалых почестей склонить его к нападению на болгар».

Интересно, что в письме Никифора не слышно и намека на предшествующее военное противостояние Болгарии и Византии. Никифор фактически требует от Петра исполнения союзнических обязательств. Ответ болгарского царя донесла до нас Хроника Иоанна Зонары: когда болгары просили у Византии помощи против мадьяр, она осталась глуха, когда же Болгария заключила союз с венграми, чтобы обезопасить свои границы, Византия стремится их поссорить[44].

Суть соглашения между венграми и Болгарией состояла, по-видимому, в обязательстве Болгарии не препятствовать проходу венгерской конницы в границам империи. Говоря об «уклонении» Петра от исполнения византийских требований, Скилица, несомненно, имеет в виду новые венгерские набеги, и может быть вспоминает события весны 968 г. когда, по словам Лиутпранда, случилось очередное значительное нападение мадьяр.

О византийско-болгарской войне 966 г. Скилица нигде не упоминает. Зато приводит точную дату нападения руси на Болгарию: август 11-го индикта пятого года правления Никифора, т.е. август 968 г.[45] Скилице известно о завоевании Руси в два этапа. После рассказа о миссии Калокира, он сообщает о первом походе: «Росы повиновались; на пятом году царствования Никифора в августе месяце 11 индикта они напали на Болгарию, разорили многие города и села болгар, захватили обильную добычу и возвратились к себе». Второй поход Скилица датирует 969 г.: «И на шестом году его царствования они опять напали на Болгарию, совершив то же, что и в первый раз, и даже еще худшее»[46]. Далее Скилица сообщает о разрыве русью договора с Никифором и измене Калокира[47]. А затем возвращается к русско-болгарским делам уже после смерти императора, случившейся, по данным хрониста, ночью 11 декабря 13-го индикта 969 (6478) г. Поход Иоанна Цимисхия в Болгарию и основные военные действия этой войны относятся им ко второму году правления Цимисхия, то есть к весне - лету 971 года.

Мнения ученых по поводу хронологии дунайских событий разделились. Одна группа ученых, основывала свои выводы на летописи и косвенных указаниях Льва Диакона. Согласно этой точке зрения болгаро-византийский конфликт произошел зимой 965 — весной 966 года. Летом-осенью 966 – весной 967 г. Калокир достиг Киева, а осенью 967 года русское войско появилось на Дунае. Упоминаемый летописью уход Святослава на выручку Киеву, осажденному печенегами, имел место в 968 году. Второй поход продолжался с 969 по 971 г. На такой хронологии настаивают М.Д. Дринов, М.В. Левченко, А. Стоукс, А.Н. Сахаров[48].

Наиболее подробно эту точку зрения аргументировал М.В. Левченко. Ученый обращает внимание, что признание в качестве даты первого похода Руси августа 968 г. (как у Скилицы) порождает ряд исторических несообразностей. В этом случае кажется странным, что в течение двух с половиной лет после разрыва дипломатических отношений (с зимы 965/966 годов) византийцы и болгары оставались в бездействии, а пребывание византийского посла в Киеве затянулось на срок до двух с половиной лет. Непонятен, по М.В. Левченко, тогда и резкий поворот в политике Византии по отношению Болгарии, произошедший летом 968 г. Ведь, по сообщению Лиутпранда Кремонского, 29 июня 968 г. в Константинополе принимали болгарских послов, причем им было отдано предпочтение перед послом германского императора. Такое изменение, считает М.В. Левченко, могло произойти только после нападения Руси на Болгарию, когда выяснилось, что русские имеют собственные цели и не желает считаться в византийскими директивами. Наконец, заметил, исследователь, если поход начался в августе 968 г., то не понятно, как русские смогли за столь короткий срок разгромить болгар, захватить 80 городов по Дунаю и вернуться в том же 968 г. в Киев для защиты города от печенегов[49].

Другая группа историков, строившая свои расчеты на основании данных Скилицы и Зонары, полага­ла, что конфликт между Болгарией и Византией определился лишь в 967 году. Калокир появился в Киеве осенью 967 или весной 968 го­да. Первое появление руси на Дунае относится к августу 968 года, а нападение печенегов и возвращение Святослава в Киев к весне-лету 969 г. К осени 969 года русские второй раз появляются в Болгарии. Эта точка зре­ния отражена в работах В.Н. Златарского, Н.П. Благоева, Ф.И. Успенско­го М.Н. Тихомирова, П.О. Карышковского, С.А. Иванова[50].

П.О. Карышковский вслед за М.Ю. Сюзюмовым, отметил, что Лев Диакон, хотя и был, в отличие от Скилицы, современником описываемых событий, не был вполне самостоятельным писателем. Он использовал общее со Скилицей анонимное произведение X века (предположительно «Историю рода Фок»), причем менее точно чем Скилица передавал содержание своего источника[51]. В распоряжении Скилицы был и второй, неизвестный Льву источник второй половины X века, автор которого был хорошо информирован, близок к высшим церковным кругам[52]. В нем события были датированы события точно, с указанием индикта и года правления императора. Эти датировки, несомненно, следует предпочесть «смазанной хронологии» Льва, личные воспоминания которого как современника при этом не могут иметь решающего значения. Так как это воспоминания юноши или даже ребенка (Лев заявляет о себе как о современнике событий лишь в связи с событиями 967 г. - в это время он, будучи еще в юном возрасте, прибыл в Константинополь из Малой Азии для получения «энциклопедического образования»).

В силу всего вышесказанного, по мнению П.А. Карышковского, неопределенно датированной версии Льва о начале византийско-болгарского конфликта следует предпочесть рассказ Скилицы. В частности утверждение Льва о том, что после приема болгарского посольства зимой 965/966 года, Никифор немедленно начал войну с Болгарией, не находит подтверждение в источниках. Поскольку от июля 7-го индикта (964 г.) до октября 9 индикта (965 г.) Никифор находился в Азии (Скилица[53]), то он не мог выступить в поход уже в 965 г. Весной 966 г. (Скилица[54]) он во главе войска отправился в Сирию[55], что делает поход в этом году также маловероятным[56].

Близкую позицию занял С.А. Иванов. Он предположил, что Никифор провел на Востоке не один, а два года (965 и 966). В зиму 965/966 г. император не вернулся в столицу, как это было принято, а был в Кападокии. Поэтому в юношеских воспоминаниях Льва оба года слились в один[57]. Такая догадка, по мнению С.А. Иванова, позволяет примирить показания Скилицы и Льва. Прибытие болгарского посольства можно датировать зимой 966/967 года. Отказ императора платить Болгарии дань был связан с болгаро-венгерским соглашением, но не сопровождался разрывом отношений с империей. А инспекционная поездка Никифора июня 967 г. совпадает по времени с и тождественна упоминаемой Львом византийско-болгарской войне.

С.А. Иванов, вынужден полностью отвергнуть сообщение Льва о войне с Болгарией. Он обращает внимание на известие Лиутпранда о том, что в 967 г. имел место военный конфликт Византии с Германией. В этих условиях для Никифора затевать войну на два фронта было просто невозможно[58]. В упомянутой Скилицей и Зонарой византийско-болгарской переписке 967 г. Никифор фактически укоряет Петра в нарушении союзных обязательств. Вряд ли можно было обращаться к Болгарии как к союзнику, если б в 966-967 г. имела место византийско-болгарская война. А тем более Петру оправдываться за то перед «неприятелем». Рассказывая о торжественном приеме болгарского посла 29 июня 968 г. и оказанном ему предпочтении, Лиутпранд утверждает, что такой порядок установлен действующим договором 927 г. Это заставляет нас думать, считает С.А. Иванов, что договор 927 г. действовал непрерывно до лета 968 г[59].

Признавая возможность отказа империи платить дань Болгарии в 966/967 г., С.А. Иванов утверждает, что конфликт, связанный венгерско-болгарским соглашением не перешел в открытое военное противостояние. Никифор ограничился инспекцией крепостей и демонстрацией военной силы.

Тем не менее, византийскому правительству и лично Никифору, после 965 г. стремительно терявшему популярность, было выгодно представить собственному населению и соседям переговоры и последующую инспекцию крепостей на северной границе как акт политического давления на Болгарию и немедленную готовность правительства начать войну с наглыми северными варварами. Такая установка, созданная официальной византийской пропагандой в 960-е гг. для сплочения нации вокруг образа врага, и породила, по мнению С.А. Иванова, в смутных юношеских воспоминаниях Льва представление о войне 967 г[60].

Таков вкратце обзор мнений по интересующей нас проблеме. Сравнивая два противоположных взгляда на хронологию событий, основанных на предпочтении лишь одного из двух основных византийских источников (Скилицы или Льва), надо заметить, что сама противоположность эта во многом основана на ничтожном основании. А именно, вся цепь событий «Истории Льва», от изгнания болгарских послов до начала русско-византийской войны, датируется по связи первого из этих событий с празднованиями по случаю взятия крепости Тарс.

Между тем, не до конца ясно, являлась ли эта связь в сочинении Льва исторической или только литературной. Создавая свою «Историю» в годы правления Василия II, в эпоху кровопролитных балканских войн, Лев намеренно сгущал краски, выдумывая баснословные сцены унижения болгарских послов при дворе Никифора и сочиняя оскорбительные для болгарской нации речи. Упоминание празднования тарсийской победы в сцене с изгнанием послов может оказаться всего лишь уместной литературной декорацией. А значит, датировка «по цепочке» всех событий русско-болгарского конфликта от времени взятия Тарса (август 965 г.) вряд ли может составить конкуренцию хронологии, основанной на точных датах Скилицы. Это тем более очевидно, в силу того, что в тексте «Истории» Льва Диакона есть гораздо более определенные, но почему-то обойденные исследователями, указания на то, каким временем этот автор датировал события, связанные с началом русско-болгарской войны.

О прибытии Калокира в Киев Лев Диакон сообщает после и синхронно с событиями лета 968 – зимы 968/969 года: «Тем временем, пока император совершал все это в Сирии и в Византии, патрикий Калокир, посланный к тавроскифам по его царскому приказу, прибыл в Скифию, завязал дружбу с катархонтом тавров» (свершения императора в Сирии – его последний сирийский поход, начавшийся 22 июля 968 г., последующие свершения в Византии – выкуп патрикия Никиты зимой 968/969 гг.).

Рассказав о результатах миссии Калокира, Лев переходит к последовавшей за тем русско-болгарской войне: «Узнав, что [Сфендослав] уже подплывает к Истру и готовится к высадке на берег, мисяне собрали и выставили против него фалангу в тридцать тысяч вооруженных мужей. Но тавры стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты, обнажили мечи и стали направо и налево поражать мисян. Те не вытерпели первого же натиска, обратились в бегство и постыдным образом заперлись в безопасной крепости своей Дористоле»[61].

А затем сообщает, что Петр, «предводитель мисян», умер от апоплексического удара «спустя недолгое время» после этих событий. Причем, автор замечает, что сами события «произошли в Миссии позднее», то есть позднее упоминаемого вслед за тем возвращения императора из Сирии (после 22 декабря 968 г.)[62], а, следовательно, в 969 г.

Отъезд посольства Калокира из Константинополя, по данным Льва, состоялся непосредственно перед трагическими событиями на Константинопольском ипподроме: «Итак, Калокир поспешил к тавроскифам: а сам [Никифор] отправился в театр и сел наблюдать за проводимыми конскими ристаниями».

Эта дата, несомненно, явилась результатом умозрительных расчетов, так как о точном (до часа) времени отправки тайной дипломатической миссии Лев естественным образом не мог быть осведомлен. А это значит, что полагая, что Калокир прибыл в Киев летом 968 г., его отъезд Лев должен был «запланировать» на весну того же года. Между тем Скилица сообщает, что трагедия на ипподроме произошла вскоре после пасхи 31 марта 967 года[63]. Получается, что Лев утверждает, что, отъехав из Константинополя весной 967 г. Калокир прибыл в Киев к лету следующего (!) 968 г.?

Устранить эту нелепицу можно предположив, что Лев соединяет под одним годом события 967 и 968 г., продолжая события весны – начала лета первого из них событиями лета-осени второго. Это предположение подтверждается при рассмотрении известий «Истории» непосредственно примыкающих к этим событиям. Так, говоря о начале вражды Византия к Никифору (по Скилице мятеж весны 967 г.), Лев тут же упоминает о хлебных спекуляциях брата императора Льва, получивших широкую известность после весенней засухи 968 г[64]. А сразу вслед за рассказом о весеннем мятеже 967 г. делает резкий переход к изложению событий последней сирийской кампании Никифора (лето 968 – 969 г.). Война эта, по Льву, началась одновременно с землетрясением в Неоклавдиополе, то есть летом 967 г. Но в том же году, одновременно с началом войны, пишет Лев, прошел необычный ливень, принятый современниками за начало всемирного потопа (Лиутпранд наблюдал его 4 июня 968 г.[65]). Далее он излагает события последнего сирийского похода Никифора.

Это смешение событий двух лет в сочетании с невозможностью допустить, чтобы Лев отводил на путешествие Калокира от Константинополя до Киева более года, говорит в пользу того, что общий смысл двух цитированных нами отрывков о посольстве вряд ли можно толковать иначе как: весной Калокир отправился в Киев, [летом того же, 968 года], когда Никифор находился с войском в Сирии, он прибыл к росам и, завязав дружбу со Святославом, и впоследствии «уговорил [его] собрать сильное войско и выступить против мисян».

Датировка сообщения Льва об отправке посольства Калокира весной 968 г., позволяет примирить его показания с данными Скилицы. И, соответственно, датировать византийско-болгарскую войну (то есть на самом деле, как показал А.С. Иванов, инспекцию фракийских крепостей) и болгарское посольство 967 годом.

Более сложной задачей представляется решение проблемы соотнесения известий Льва Диакона об одном русском вторжении на Дунай в 969 г. с рассказом о двух дунайских кампаниях (968 и 969 гг.) у Скилицы. Предпочтение, которое здесь должно быть отдано Скилице, можно обосновать несколькими причинами. Во-первых, рассказ Скилицы, в отличие от аналогичного известия Льва, содержит точные даты с указанием месяца, индикта и года правления императора. Мотивировать их искусственное происхождение довольно сложно. Во-вторых, о покорении Болгарии в два этапа было известно русскому летописцу. Наконец, в третьих, сообщение Скилицы о том, что первое нападении руси случилось не позднее 968 г. подтверждает сирийский автор XI в. Яхъя Антиохийский, помещая рассказ о русско-болгарской войне под 357 г. хиджры (декабрь 967 – ноябрь 968 г.)[66].

Признав более достоверной концепцию Скилицы (два похода в 968 и 969 гг.), попытаемся определить, в каком году и во время какого похода произошло описанное Львом Диаконом сражение под Доростолом. Надежду решить эту проблему дает упоминание в болгарских святцах дня памяти (смерти) Петра – 30 января. Под 963 г. Скилица сообщает, что после возобновления Петром в этом году союзного договора 927 г. сыновья Петра, Роман и Борис были отправлены им в качестве заложников в Константинополь и вернулись в Болгарию уже после смерти отца. Далее хронист уточняет, что отпущены они были для того, чтобы подавить антивизантийское восстание комитопулов[67].

Заметим, что, говоря о втором нападении Руси на Болгарию, Скилица утверждает, что второй поход руси в Болгарию закончился пленением Бориса и Романа: «А народ россов, который вышеописанным образом покорил Болгарию и взял в плен Бориса и Романа, двух сыновей Петра, не помышлял более о возвращении домой»[68]. Это пленение, по Скилице, произошло до начала переговоров с Цимисхием, состоявшихся зимой 969/970 года. А это значит, что если Петр умер 30 января 970 г., то на возвращение сыновей Петра в Болгарию, их пленение и переговоры не остается времени. Вряд ли была б адекватна реальности (Болгария уже оккупирована Святославом) и цель освобождения Бориса и Романа («отразить движение комитопулов»). Следовательно, надо признать, что Петр умер 30 января 969 г., а восстание комитопулов произошло в период междуцарствия, когда наследники Петра, Роман и Борис, еще находились в Константинополе. Следовательно, описанный Львом разгром армии Петра под Доростолом случился в первую болгарскую войну (по Скилице в августе 968 г.).

Описывая первое нападение Руси на Болгарию, Скилица утверждает, что русские на этот раз остались верны союзному договору с Никифором. Разорив множество городов и селений, они оставили Болгарию и вернулись на родину. При чтении данного известия возникает впечатление о скоротечности набега. Если б русские решили обосноваться в Болгарии на зиму, как в 969/970 г., вряд ли можно б было говорить и об их верности союзному договору, и о двух походах в 11 и 12 индикте (первое нападение заняло б большую часть именно 12-го индикта). Вспомним также, что Лев, описывая сражение под Доростолом, не сообщает ни о штурме города, ни о пленении царя. Крепость названа «безопасной», что вряд ли было б уместно, если вскоре она была захвачена Святославом. Действительно, о взятии крепости Т-л-с-ра (Доростол?) лишь в самом конце войны, т.е. видимо в 969 г. сообщает Яхъя. Предание, известное Льву, несомненно, донесло насмешку над незадачливым правителем: болгарский царь наблюдал за ограблением его страны, сидя в безопасной крепости на Дунае. Возможно, пересидев набег и, избежав, плена, Петр умер своей смертью спустя полгода, успев принять монашество в одном из болгарских монастырей.

Наконец в пользу более ранней даты возвращения Руси говорит свидетельствуют арабские источники. В 358 г.х. (осенью 968 – весной-летом 969 года) русь организовала широкомасштабный поход вглубь Хазарии. Если русское войско в полном составе до весны 969 г. действительно оставалось на Дунае, то не ясно, какими силами мог совершаться хазарский поход. Ведь, говоря о нападении Руси на Подунавье, Лев утверждает, что в этот поход «отправилось все молодое поколение тавров». Масштабы хазарского похода 358 г. х. показывают, что основные силы Руси уже осенью 969 г. покинули Балканы для передислокации и последующей переброски на Дон, Тамань, Волгу и Каспий.

Итак, анализ арабских и византийских источников показывает, что походы Святослава происходили в следующей последовательности:

  1. Август 968 г. – осень 968 г. – первый болгарский поход.
  2. Осень 968 – весна 969 г. – хазарский поход.
  3. Август 969 – зима 969 г. – второй болгарский поход.
  4. Зима 970 – лето 971 г. – русско-византийская война.

Сравним эти данные с теми, что известны нам по русской летописи. Хазарский поход упоминается там в числе 5 крупных военных экспедиций этого князя:

  1. поход на вятичей 6472 (964) г.[69],
  2. хазарский поход 6473 (965) г.[70],
  3. поход на вятичей 6474 (966) г.[71],
  4. первый поход в Болгарию 6475 (967) г.[72],
  5. второй поход в Болгарию 6479 (971) г.[73]

Дополнительно летописец сообщает, что между двумя дунайскими походами в 6476 (968) г. Святослав возвращался на Русь в помощь Киеву, осажденному печенегами[74]. Под 6477 (969) г. говорится о смерти Ольги, а в следующей статье 6478 (970) г. о распределении Святославом княжений между сыновьями[75].

Нетрудно заметить, что хронологические данные зарубежных источников непримиримым образом расходятся с датировками нашей летописи. Согласно ПВЛ первый поход руси на Дунай состоялся в 967 г., не в 968 г., как то следует из Византийских источников. По византийским данным, русские войска летом 969 г. повторно вступили в Подунавье. Согласно летописи Святослав в 969 и следующем 970 г. находился в Киеве и решал семейные дела. По византийским источникам война руси с болгарами закончилась к концу 969 г., по летописи в 971 г. она только началась. Такие системные расхождения нельзя объяснить отдельными неточностями. Для понимания их причин на наш взгляд необходимо обратить внимание на исследование внутренних противоречий летописного текста.

Повесть Временных лет и Новгородская Первая летопись практически одинаково, слово в слово передают события княжения Святослава. Отличительной чертой Повести временных лет является наличие копии договора 971 г., заключенный Святославом с греками под Доростолом, и соответствующих ему «обрамлений». Поэтому без дальнейших оговорок мы будем обращаться к этому общему рассказу как к «тексту летописи», не выделяя в большинстве случаев соответствующие своды.

О первой военной экспедиции Святослава летопись сообщает после краткой характеристики князя в статье 964 (6472) г.: «И еде на Оку реку и на Волгу, и налезе вятиче, и рече вятичем: «Кому дань даете»? Они же реша: «козаром по шелягу от рала даем»[76]. Вслед за тем рассказ неожиданно обрывается и ответ вятичей («Хазарам по шелягу от рала даем») остается без последствий. Статья 965 (6474) г. вне всякой связи с вятичами извещает читателя о походе на Волгу, против хазар. Окончание сюжета о вятичах: «И победи Святослав вятичи и дань на ня возложи» неожиданно обнаруживает себя уже в следующей погодной статье 966 (6475) г[77].

Видим, что рассказ летописи, заключенный в погодных статьях 964-966 гг. представляет собой механическое соединение двух самостоятельных сюжетов: о покорении вятичей на Оке и о походе Святослава на Волгу. К тому же выводу приводит нас, и замечание А.А. Шахматова о начале рассказа о вятичах («Иде на Оку и на Волгу»). Вятичи не жили на Волге, заметил исследователь, и случайная встреча с ними не могла быть целью похода. А это значит, что в первоначальном варианте словосочетание «на Волгу» относилось к отдельному сюжету о хазарском походе, и звучало, по мнению А.А. Шахматова, примерно так: «И иде Святослав на Волгу на Казары. Слышавше же казары…»[78].

Первоначальный рассказ о покорении вятичей, несомненно, представлял собой слитное изложение материалов статей 964 (6472) и 966 (6474) г. В нем Святослав не только спрашивал вятичей о размере дани, но и налагал на них дань «по шелягу от рала». Об этом можно судить по ссылке на это предание в статье о походах Владимира 6489 (981) г.: «Семъ же лете и вятици победи, и возложи на них дань от плуга, якоже и отец его имаше».

Грубый механический характер вставки показывает, что в распоряжении летописца был письменный источник. Может быть, какие-то подготовительные записи устного предания, написанные в церах[79]. Соединение обоих сюжетов возникло, видимо под влиянием современных летописцу представлений о том, что основной путь на Волгу к хазарам шел по Оке «сквозь вятичи». Вставка статьи 6473 г. и разделение на погодные статьи создали иллюзию рассказа о двух отдельных экспедициях Святослава на Оку. Это обстоятельство ввело в заблуждение многих ученых, понимающих текст летописи буквально[80].

Датировка похода на вятичей 964 г. связана со вступительной характеристикой Святослава и рассказом о его совершеннолетии: «В лето 6472 (964) Князю Святославу възрастъшю и възмужавшю, нача вои совокупляти»[81]. Это совершеннолетие для 964 г. кажется не вполне естественным. В летописной статье 946 г., сообщается, что в момент смерти отца Святослав, хотя и был «детеск», но мог сам бросить копье: «В лето 6454 [946]. Ольга съ сыномъ своимъ Святославомъ собра вои много и храбры и иде на Дерьвьску землю. [И] изидоша Деревляне противу, [и] съ[не]мъшемъся обема полкома на скупь, суну копьемъ Стославъ [на] Деревляны, и копье лете сквозе оуши коневи [и] оудари в ноги коневи, бе бо детескъ»[82].

Заметим, что в 946 г. юному князю должно быть не менее 5–7, а в 964 г. – не менее 25–27 лет. Князья на Руси взрослели рано и начинали ходить в походы в 13–14 лет. Император Константин Багрянородный в трактате «Об управлении Империей» (написанном между 948 и 952 гг.) утверждал, что сын Игоря уже в конце 940-х – начале 50-х гг. княжил в Новгороде: «[Да будет известно], что приходящие из внешней России в Константинополь одни моноксилы являются из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта России…»[83]. В связи с этим, 964 г. как время «возмужания» Святослава кажется запоздалой и ошибочной.

Ошибка может быть связана с неверным пониманием формулы летописного родословия: «Святослав княжил лет 20 и 8»[84]. В тексте более древней Новгородской Первой летописи события княжения Святослава «от возмужания» разделены на 8 погодных статей. Может быть, по аналогии с родословными византийских хроник, летописцем был сделан ошибочный вывод о том, что Святослав правил 20 лет с матерью Ольгой, и самостоятельно 8 лет? А его последующие хронологические расчеты основаны на дате «запоздалого» совершеннолетия Святослава? Вне зависимости от того, правы мы или нет в указании конкретной причины ошибки, есть серьезные основания полагать, что летописец строил хронологические расчеты, отталкиваясь от этой явно ошибочной даты совершеннолетия Святослава.

Предположение об умозрительном характере летописной хронологии последующих погодных статей подтверждается их несоответствием данным византийских и арабских источников. Первый болгарский поход Святослава размещен в летописи в погодной статье 6475 (1 марта 967 – 28 февраля 968 г.), то есть на год раньше, чем о нем упоминают византийские источники: «В лето 6475 (967) Иде Святославъ на Дунаи и на Болгары. [И] бившемъся обоимъ, одоле Святославъ Болгаромъ и взя городъ 80 по Дунаеви. [И] седе княжа ту, въ Переяславци, емля дань на Грьцех»[85]. Второй стоит в летописи в 6479 (1 марта 971 – 28 февраля 972 г.), то есть отнесен ко времени, когда болгары уже второй год выступали в качестве союзников Руси. Летописная дата хазарского похода 6473 (965) г. не находит соответствия в данных арабских источников, где единственный поход руси на хазар датируется 968/969 г.

Еще А.А. Шахматов высказал предположение, что дата смерти Ольги, 969 г. – единственная точная дата времен правления Святослава, заимствованная из церковного предания о крещении и смерти княгини[86]. В летописном сказании о Святославе и Ольге он обнаружил многочисленные следы соединения этого церковного предания с народным[87]. Так, по замечанию А.А. Шахматова, в начале, в ПВЛ в рассказе о смерти Ольги, говорится о ее всенародном погребении: «И плакася по ней сын ея, и внуци ее, и людие вси плачем великом. Несоши и погребоша ю на месте…». Затем о тайном погребении Ольги ее пресвитером: «и бе заповедала Ольга не творити тризны над собою, бе бо имуще презвутер, сеи похорони блаженную Ольгу» (в НПЛ добавлено «имуще презвутера в тайне»)[88].

Такое же механическое соединение предания народного и «церковного» А.А. Шахматов увидел и в рассказе об осаде Киева печенегами[89]. Он заметил, что в летописной статье 6475 г. в начале рассказывается о спасении города юношей и воеводой Претичем, о заключении им мира с печенежским князем: «И подаста руку межю собою. И вдасть печенежский князь Претичу конь, саблю, стрелы; он же дасть ему бронь, щит, меч. И отступиша печенеги от града»[90]. И сразу вслед за этим следует текст, из которого становится ясно, что город еще в осаде: «…и не бяше льзе коня напоити на Лыбеди печенегы. И послаша Кыяне к Святославу, глаголяще: «ты княже чужея земли земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабив». После чего Святослав приходит к городу и изгоняет печенегов: «…и прогна печенегы в поле и бысть мирно»[91].

Нетрудно увидеть, вслед за А.А. Шахматовым, в первой версии освобождения Киева текст фольклорного происхождения, сохранивший в целом благожелательную оценку князя. Во второй отражена точка зрения церковного писателя, осуждавшего Святослава уже потому, что тот не принял христианства, отвергал уговоры матери, смеялся над новой верой.

А.А. Шахматов заметил, что в народном предании о юноше и Претиче не говорится о возвращении Святослава от Переяславца. Претич с дружиной высматривает осажденный город, стоя на «оном», т.е. другом, противоположном Киеву, левом берегу Днепра. Печенеги, увидев Претича, приняли его за возвращавшегося из похода (с восточного берега Днепра!) Святослава: «Видев же се князь печенежский, взратися един к воеводе Претичу, и рече: «Кто се приде?». И рече ему: «люди оная страны». И рече князь печенежский: «а ты князь ли еси?» Он же рече: «Я есмь муж его, и пришел есьмь в сторожех, а по мне идеть вои с князем бес числа множество»[92].

Замечание А.А. Шахматова приобретает особое значение всвязи с данными арабских источников о походе 358 г.х. Из легенды видно, что печенеги как-то слишком легко поверили словам Претича. Легко может быть потому, что действительно ожидали возвращения Святослава из далекого восточного похода и вовсе не думали, подобно летописцу XII века, что в момент их нападения на Киев, войско Святослава находилось на западе, в Болгарии?

Новые аргументы в пользу такой точки зрения дает исследование литературной истории летописного сказания о Святославе. Эту историю невозможно рассматривать в отрыве от общей концепции развития нашего летописания. Общепринятой гипотезой является положение А.А. Шахматова об отражении в Новгородской Первой Летописи младшего извода (НПЛм) летописного свода более древнего чем Повесть временных лет, то есть так называемого Начального свода[93]. Этот свод, составленный в XI в., по мнению А.А. Шахматова, просматривается в НПЛ от введения до 1016 г. и, после пропуска ряда известий, от 1045 до 1074 г. включительно. Новгородский летописец использовал дефектный список Начального свода – такой вывод А.А. Шахматов делал на основании пропусков и анализа летописной статьи 1074 г., где рассказ о смерти и погребении Феодосия Печерского обрывается на полуслове. Дальнейшие исследования показали, что текст НПЛм от введения до 944 г. более древний и существенно отличается от текста ПВЛ по содержанию, часто вступая в противоречие с ним. Доказано было, что автор повести Временных лет использовал текст Начального свода в своей работе, делая перестановки, добавляя новые источники.

Некоторые соображения, работающие против собственной концепции высказаны, были еще самим А.А. Шахматовым, а затем дополнены М.Х. Алешковским[94]. А.А. Шахматов обратил внимание, что Этнографическое введение к Повести временных лет, повествующее о разделе Земли между потомками Ноя, Симом, Хамом и Иафетом, имеет сложный состав. Основной рассказ заимствован из так называемого Хронографа особого состава. Перечисление земель, доставшихся сыновьям Ноя, распространено, однако за счет более обширной Хроники Георгия Амартола. Соединение двух источников наиболее отчетливо видно в месте описания владений Афета в Азии: «и часть вьсячьскыя страны, нарицаемою Онию, и реку Тигръ, текущю межю Миды и Вавилонъмь до Понтьского моря на Полунощьные страны: Дунаи, Дънестръ и Какасииския горы»[95]. Ошибка летописца (Тигр не течет к Черному морю) объясняется механическим характером вставки из Амартола. В основе Хронографа особого состава (Хронографа по Великому изложению[96]) лежит краткий перевод той же Хроники Амартола.

Вряд ли можно предположить одновременное привлечение одним и тем же автором сразу обеих хроник. Если б в распоряжении автора Этнографического введения была Хроника Амартола, зачем ему пользоваться одновременно еще и кратким ее переводом. Следовательно, вставки из Амартола, известные нам из Лаврентьевской и Ипатьевской летописи (согласно гипотезе А.А. Шахматова – второй и третьей редакцией ПВЛ), сделаны редактором, автором 2-й редакции ПВЛ. Автор же 1-й редакции ПВЛ, им по традиции считается Нестор, создавал свое Этнографическое введение на основе Хронографа по Великому изложению и Хроникой Амартола не пользовался.

Текст Несторовой летописи, как считал А.А. Шахматов, не дошел до нашего времени. А НПЛм сохранила текст более древнего Начального свода, в котором Этнографического введения не было. Однако в свое время М.Х. Алешковский обратил внимание на то, что отдельные статьи НПЛм, относимые А.А. Шахматовым к Начальному своду фактически ссылаются на Этнографическое введение к ПВЛ.

Речь идет о зависимости друг от друга трех летописных отрывков[97]:

  1. Рассказа о Ное Этнографического введения в ПВЛ:
    «Сим же и Хам и Афет, разделивше землю, жребьи метавше не преступати никому же жребий братень, и живяхо кождо в своей части»
    [98].
  2. Рассказа о смерти Ярослава:
    «И тако раз­дели им грады, за­поведав им не преступати предела братня...».
    [99]
  3. Рассказа о распри Ярославичей:
    «...Святослав же и Всеволод... преступивша запо­ведь отню... А Святослав... пре­ступив заповедь отню, паче же бо­жью. Велий бо есть грех преступати заповедь отца своего: ибо сперва преступиша сынове Хамови на зем­лю Симову...»
    [100].

Статьи 2 и 3 присутствуют в НПЛ, т.е. в предполагаемом Начальном своде, в то время как образец их находится в «Этнографическом введении» к ПВЛ, том самом, которое по реконструкции А.А. Шахматова в Начальном своде отсутствовало, также как и НПЛм. М.Х. Алешковский сделал вывод о том, что Этнографическое введение, сохранившееся в Лаврентьевском и Ипатьевском списке ПВЛ, было уже в Начальном своде (который, по мнению автора, являлся на самом деле 1-й редакцией ПВЛ). И было опущено в НПЛм.

Мотивы, по которым автор НПЛм опустил этнографическое введение к ПВЛ, М.Х. Алешковским не были названы. С другой стороны в НПЛм, то есть, по М.Х. Алешковскому, в 1-й редакции ПВЛ, присутствует собственное введение, опущенное в Лаврентьевском и Ипатьевском списке, но, несомненно, принадлежащее еще к XI веку. Суть его – осуждение князей и знати, заботящихся только об «имениях», а не о безопасности и могуществе страны (как первые князья Киева). По мнению Алешковского, причины его исчезновения – политические, а именно редакторская правка 1119 г., призванная исключить ассоциации Введения с претензиями, выдвигаемыми восставшими княжеской администрации в ходе событий 1113 г[101].

Конструкция М.Х. Алешковского, основанная фактически на представлении о попеременном исключении двух частей одного введения 1-редакции ПВЛ соответственно в НПЛм и в редакции ПВЛ, отразившейся Лаврентьевском и Ипатьевском своде, кажется сложной и нелогичной, особенно, если учесть отсутствие смыслового единства Введения к НПЛм и Этнографического введения к ПЛВ Лаврентьевской и Ипатьевской летописи. Гипотеза не нашла широкой поддержки ученых, между тем отмеченные М.Х. Алешковским взаимосвязи Этнографического введения к ПВЛ с отдельными статьями НПЛм делают концепцию Начального свода А.А. Шахматова противоречивой[102].

Неудача попыток М.Х. Алешковского разрешить найденные им противоречия, на наш взгляд, связана с настойчивым стремлением автора, вслед за А.А. Шахматовым, рассматривать части НПЛм за 854 - 945, а также за 945-1016 и 1045-1074 гг. как части единого летописного памятника[103]. А.А. Шахматов, как мы уже говорили, считал его Начальным сводом второй половины XI века, имевшим введение, отразившееся в НПЛм, а М.Х. Алешковский – 1-й редакцией ПВЛ, утратившей в НПЛм Этнографической введение, близкое к тому, что сохранилось в Лаврентьевской и Ипатьевской летописи. Между тем принадлежность текста НПЛм за 945-1016 и 1047 – 1074 гг. к Начальному своду XI в. никогда и нигде серьезно не аргументировалось. Поэтому непротиворечивый вывод, который можно сделать из развернувшейся полемики можно свести к следующему положению: если статьи, имеющиеся в НПЛм 945-1074 г. действительно ссылаются на Этнографическое введение 1-й редакции ПВЛ, то части НПЛм за 854-944 гг. и 945-1016 (и 1044-1974) гг. вероятнее всего позаимствованы из разных произведений. Первая часть – из неизвестного источника, содержавшего отрывки какого-то архаического летописного текста (Начального свода или другого оригинального источника). Вторая (после 945 г.) – из дефектного списка 1-й редакции ПВЛ Нестора, в которой Этнографическое введение предположительно было утеряно вместе с текстом целого ряда начальных статей.

Это предположение находит яркое подтверждение уже при самом беглом обзоре текста НПЛ за 920-945 гг. Вызывает удивление, что такой опытный текстолог, как А.А. Шахматов, сконцентрировавший значительную часть своей энергии на поисках «швов» начальной летописи, не установил факт механического соединения этих частей НПЛм.

Текст НПЛм до 944 года представляет собой более древний, предшествующий ПВЛ и во многом ей противоречащий рассказ. Текст после 945 г. буквально слово в слово повторяет то, что написано в ПВЛ, содержащейся в составе Лаврентьевской и Ипатьевской летописей (исключение составляют вставленные видимо уже во второй редакции ПВЛ тексты договора 945 и 971 г., рассказ о четвертой мести Ольги и ряд фольклорных сюжетов о Владимире Святославиче). Шов между «Начальным сводом» и 1-й редакции Повести Временных лет в составе НПЛм обозначен разрывом рассказа о Свенельде и целым рядом пустых лет.

В НПЛм в летописной статье 922 г. автор начинает рассказ о гибели Игоря в древлянах словами: «И дасть же дань деревьскую Свенделду, и имаша по черне куне от дыма. И реша дружина Игореве : «се далъ еси единому мужеве много». Посем скажемъ въ преключившихся летех сих»[104]. Затем следует перерыв в 20 лет, после чего, летописец зачем-то дублирует запись: «В лето 6450 [942]. Въдасть дань деревьскую Свенделду тому же»[105]. И, наконец, через три погодных статьи уже в третий раз приступает к прерванному выше рассказу, передавая его уже в тех же выражениях, что и ПВЛ. «В лето 6453 [945]. В то же лето ркоша дружина ко Игореве: «отрочи Свеньлжи изоделися суть оружиемъ и порты, а мы нази...»[106].

Не состоятельными кажутся попытки объяснить возникновение дублирования и обрывов текста позднейшим нанесением хронологической сетки на некогда слитный рассказ[107]. Автор предполагаемого Начального свода мог поместить рассказ единым блоком в любой погодной статье, тем более, что само известие о даровании дани Свенельду он датировал не 922, а 942 г. Мотив для подобных манипуляций выясняется из наблюдения над динамикой хронологической сетки. До 922 г. она содержит лишь несколько точных дат. После 922 года автор последовательно проставляет пустые годы. Такая непоследовательность удивила бы нас, если не принять во внимание предположение о том, что, дописав свой труд до конца погодной статьи 922 г., летописец (я не сомневаюсь, это был новгородский летописец начала XII века) получил в свое распоряжение новый, более качественный, по его мнению, источник, автор которого последовательно и с самого начала проставлял в тексте «пустые лета». Таким источником была, несомненно, 1-я редакция ПВЛ, которую автор НПЛм начал цитировать с «пустых лет», продублировав в них несколько предыдущих известий из статьи 922 г.

Таким образом, можно уточнить состав начальной части НПЛм. До 922 г. включительно она передает боле древний, чем ПВЛ источник, который своим составом более всего напоминает ряд русских известий Троицкого хронографа[108]. После 922 г. до 1016 г. и с 1044 до 1074 г. новгородский летописец цитирует Повесть временных лет 1-й редакции. Обрывы текста за 1016-1044 гг. и после 1074 г. могут свидетельствовать как о том, что список ПВЛ, находившийся в распоряжении новгородского автора был дефектным, так и то, что ПВЛ, как источником, он мог пользоваться эпизодически, получив его на время, как предполагал в свое время М.Х. Алешковский, от киевлян из свиты Мстислава Владимировича (М.Х. Алешковский считал таким автором попа Василия, автора рассказа об ослеплении Василька).

Признание гипотезы, согласно которой в НПЛм, в статьях 945-1016 и 1045-1074 гг. отразилась 1-я редакция ПВЛ Нестора позволяет разъяснить некоторые моменты истории сложения летописной повести о Святославе. Именно Нестор, очевидно, был тем «церковным писателем», который внес существенные правки в народное сказание о Святославе, добавив к положительному языческому образу непобедимого князя-воина негативные характеристики. В вину ему ставилось неприятие христианства, погоня за славой и чужими землями: «Ты, княже, чюжеи земле ищеши и блудиши, своея ся охабивъ»[109]. Что, кстати напротив, вызывало восхищение его предшественника, автора древнего введения к НПЛм: «Теи бо князи не збираху многа имения, ни творимыхъ виръ, ни продаж въскладаху люди; но оже будяше правая вира, а ту возмя, дааше дружине на оружье. А дружина его кормяхуся, воююще ины страны и бьющеся и ркуще: «братие, потягнемъ по своемъ князе и по Рускои земле»[110].

Авторство церковного писателя Нестора, по видимости, следует признать и в отношении летописной статьи 6475 (967) г., сообщающей о первом болгарском походе Святослава. Эта статья в свое время была признана А.А. Шахматовым вставкой в народное предание. Аргументируя свою точку зрения, ученый высказал сомнение в том, чтобы устное предание могло сохранить в памяти точное количество городов, взятых Святославом (80). Примерно тоже число дают Прокопий (80) в рассказе о постройках Юстиниана и болгарские песни, знающие о 77 дунайских городах.

А.А. Шахматов, что предположил, что сообщение восходит к болгарскому источнику, так его автор слишком хорошо для русского разбирался в дунайской топографии, знал о 80 городах и о двукратном походе Святослава на Дунай[111]. Слабой стороной гипотезы явилось то обстоятельство, что нигде более влияние данного болгарского источника не просматривается. Зато нам известно, что еще одним автором, хорошо разбиравшимся в Дунайской топографии, был автор 1-й редакции ПВЛ, печерский инок Нестор, писавший об известном ему на Дунае старинном Киевом городище, бывший поклонником «Дунайской теории происхождения славян»[112].

Вставной характер статьи 6475 (967) г. подтверждается целым рядом свидетельств. Под 6475 (967) г. в летописи уже рассказывается о княжении Святослава в Переяславце («седе княжа ту въ Переяславци»). А о его желании княжить в Переяславце - через две статьи, под 6477 (969) г.: «Рече Святослав къ матери своеи и къ боляромъ своимъ: «Не любо ми есть в Киеве бытии, хочю жити с Переяславци в Дунаи, яко то есть середа в земли моеи. Яко тут вся благая сходятся от Грекъ злато паволоки, вина [и] овощеве розноличныя, и Чехъ же из Урогъ сребро и комони, из Руси же скора и воскъ, медъ и челядь»[113]. Подробная мотивация Святославом своего намерения создает впечатление, что в статье 6477 (969) г. оно излагается впервые.

Отправившись в 6479 (971) г. во второй дунайский поход, Святослав застает Переяславец в руках болгар. Причем летопись не считает нужным пояснить, что во время отсутствия Святослава, город был возвращен болгарам. Странность такого умолчания заметил составитель позднего Устюжского свода, посетовавший на изменников[114]. В.Н. Татищев в своей «Истории» приводит даже легенду о воеводе Волке, который якобы оставил Переяславец из-за измены[115]. Однако известие это, явно выдуманное, не известное древним источникам, вряд ли можно принимать в расчет. Тем более, что признание его достоверности не решает обозначенную выше текстологическую проблему.

Вставной характер статьи 6479 (971) г. определяется и при разборе ее содержания. Проблема выяснения этого содержания осложняется тем обстоятельством, что летописец XI – начала XII века, по-видимому, путал в своем повествовании два города: Переяславец, т.е. Малый Преслав на Дунае и Преслав Великий – столицу Болгарии.

В историографии не раз возникали споры о том, какой из двух этих городов имеет в виду автор летописи в каждом конкретном месте повествования. Историография вопроса недавно рассмотрена в работах В.Б. Перхавко[116]. В.Б. Перхавко обращает внимание на то, что Малый Преслав, небольшой пограничный город на Дунае, возникший примерно в сер. X в. ни разу не упоминается в византийских источниках при описании военных действий 968-971 гг. Известность и значение торгового центра этот городок приобрел лишь в XI веке. В 971 г. Переяславец был захвачен Византией, благодаря чему превратился в важный пункт русско-византийской торговли. До этого времени вообще нет надежных свидетельств значительных торговых связей Руси с Малым Преславом, небольшим пограничным портом, расположенным в двух днях пути от устья Дуная[117]. (Как установлено В.Б. Перхавко, упоминание Святославом в качестве предметов «переяславского импорта» серебра и лошадей из Чехии и Венгрии отражает торговую ситуацию на Руси в XI в.).

Совершенно невероятно, замечает ученый, чтобы Святослав, как о том сообщает летопись, изъявил желание «княжить» (в 969 г.) и «княжил» (в 967 г.) в основанном в середине X в., небольшом малоизвестном городке, находившемся вдали от основных торговых маршрутов, известных русским купцам[118]. Тем более странным выглядит сравнение Малого Преслава с Царьградом в статье 6479 г.: «Приде Святославъ в Переяславець и затворишася Болгаре въ граде. И излезоша Болгаре на сечю противу Святославу. И бысть сеча велика … и къ вечеру одоле Святославъ, и взя градъ копьемъ. И посла къ Грекомъ, глаголя «Хочю на въ? ити [и] взяти градъ вашь яко и сеи»[119]. А это значит, что Переяславец в обеих статьях ошибочно упоминается вместо Великого Преслава, т.е. столицы Болгарии, к XI в. уже потерявшей былое влияние и известность.

Приведенные выше соображения позволяют нам восстановить основной смысл статьи 6475 (967) г. Она сообщает о взятии русскими болгарской столицы Великого Преслава и 80 (т.е., судя по местных преданиям, всех) дунайских градов. Думается вряд ли подобная полная оккупация Болгарии иметь место уже в период первого похода (осенью 968 – в начале лета 969 г.)[120]. Следовательно, сообщение статьи 6475 (967) г. содержит краткий повтор известий более поздней статьи 6479 (971) г., то есть краткое изложение событий двух войн руси 968 – начала 971 года. Оно возникло независимо от народного предания о Святославе и вставлено в летопись Нестором, со слов бывавших в устье Дуная русских путешественников, знавших, по-видимому, от болгар о двух походах Святослава на Дунай[121]. Долетописное предание о Святославе, записанное и отредактированное Нестором, знало в своем первоначальном варианте, по всей видимости, лишь об одном походе Святослава на Дунай. Оно располагало рассказ о нем после сообщений о встрече Святослава с вятичами, о хазарском походе, смерти Ольги и осаде Киева печенегами.

Для завершения реконструкции предания о Святославе обратимся теперь к его началу и рассмотрим, выделенный нами еще прежде, отдельный рассказ о покорении Святославом вятичей: «И еде на Оку реку и налезе вятиче, и рече вятичем: «Кому дань даете»? Они же реша: «козаром по шелягу от рала даем. И победи Святослав вятичи и дань на ня возложи». Этот рассказ по стилю и содержанию идентичен статьям, содержащимся в Повести Временных лет под 6392 и 6393 гг. В этих статьях ПВЛ повествуется о подчинении Киеву радимичей и северян:

«В лето 6392 Иде Ольг на север и победи север и возложи на ня дань легку, и не даст им казарам дани платити, река «аз им противен, а вам не к чему».

«В лето 6393 Посла Ольг к радимичам, река: «Кому дань даете»? Они же реша: «Козаром». И рече им Ольг: «Не даите козаром, но мне даите». И вдаша Ольгови по шелягу, якоже и козарам даяху»[122].

Известия о покорении Олегом древлян, северян и радимичей отсутствуют в более древнем тексте НПЛм. В статье 921 г. НПЛм в войске Олега и Игоря перечисляются только варяги, поляне, словене, кривичи и меря[123]. Нет даже древлян, что находит свое объяснение в том, что о покорении древлян в НПЛ говорится в статье 6430 (922) года, уже после сообщения об Олеговой смерти: «Игорь же седяше в Киеве княжа, и воюя на древляны и на угличе… И дасть же дань деревскую Свенельду»[124]. Сообщение летописи о возложении дани Олегом на древлян, как показал А.А. Шахматов, - переделка сообщения НПЛ о возложении дани на древлян Игорем «по черной куне от дыма»[125]. Что касается рассказа о покорении радимичей и северян, то высказывалось мнение, что они искусственно созданы по образцу предания о покорении Святославом вятичей. Если в первом случае (с покорением древлян) он довольно беззастенчиво копирует во времена Олега события времени Игоря. То во втором приписывает Олегу покорение радимичей и северян, которые, согласно НПЛ не были не подчинялись еще не только Олегу, но и его преемнику, Игорю.

Впрочем, есть основания считать, что указанные статьи не сконструированы, а заимствованы из уже существовавшего предания. В статьях ПВЛ о покорении северян и радимичей, содержится намек на какое-то противостояние русских с хазарами: «Аз им противен», «и не даст им казарам дани платити», «не даите казаром»[126]. Складывается впечатление, что русь находится в состоянии войны с хазарами, либо эта война планируется развитием сюжета. Но ни автор ПВЛ, ни автор НПЛм тем временем не знают о войнах с хазарами Олега. Зато говорят о разгроме Хазарии Святославом, при том в связи с аналогичным сюжетом о покорении вятичей. Из всего сказанного следует вполне логичное предположение: сюжеты об освобождении северян и радимичей от хазарской дани перенесены автором ПВЛ во времена Олега из фольклорного сказания о хазарских походах князя Святослава.

Суть этого сказания восстанавливается следующим образом. Когда Святослав возмужал, он стал ходить в походы, предупреждая своих врагов известной фразой «Иду на Вы». Далее по сюжету Святослав последовательно посылает своих послов к северянам, радимичам и вятичам, данникам хазар. Выражая намерение воевать с хазарами, Святослав заставляет эти племена отказаться от уплаты дани хазарам и возлагает на них дань «легкую» или «по шелягу», т.е. ту которую платили хазарам (судя по логике развития сюжета, в фольклорном варианте везде «легкую», вместо хазарской «тяжелой»). После чего следует рассказ о походе «на Волгу на Козары», победе над хазарами, ясами и касогами и взятии Белой Вежи. Во время отсутствия Святослава в Киеве, сообщало далее предание, город осаждали печенеги, но он был спасен решительными действиями Претича. Затем следовал рассказ о смерти Ольги, походе Святослава на Переяславец и гибели князя на порогах. Таков в общих чертах был вид долетописного сказания о Святославе.

Нестор, создавая 1-ю редакцию ПВЛ, использовал его в статьях о покорении Олегом радимичей и северян, соединил предание о покорении вятичей в единое целое с рассказом о хазарском походе. В добавление к легенде о взятии Переяславца Нестор привлек, по-видимому, известия русских паломников и торговцев, бывавших на Дунае и слышавших о подвигах русского воителя Святослава, захватившего некогда 80 дунайских градов. Из этого источника Нестору, может быть, стало известно и о двух походах руси на Дунай. Для материалов вставки летописец выделил отдельную погодную статью 6475 (967) г., превратив, таким образом, вариант общего описания дунайских войн Святослава в рассказ о первой русско-болгарской войне.

Воссоздав в летописи первый поход Святослава, Нестор несомненно должен был как-то мотивировать возвращение Святослава на Русь. Для этой цели, по всей видимости, автор использовал долетописное предание об осаде Киева печенегами. Обратим внимание, что рассказ о юноше и Претиче не является вставкой в церковное предание об Ольге в том смысле, в каком это представлял себе А.А. Шахматов. «Церковная часть» в прямой речи ссылается на события легенды о юноше и Претиче («едва не взяли нас печенеги»). А сама Ольга не является действующим лицом своего собственного гипотетического предания (!) – к Святославу от имени матери и детей обращаются киевляне. Все это означает, что «церковное предание», выделенное А.А. Шахматовым в данной статье, на самом деле авторский текст Нестора. Частью этого авторского текста в начале легенды является фраза «Святославъ бяше Переяславьци», в конце – рассказ о возвращении Святослава из Переяславца на помощь Киеву.

Мы настаиваем, таким образом на том, что сюжет о возвращении Святослава из Переяславца в 968 г. имеет искусственное происхождение и появился в летописи под влиянием вставки статьи 967 г. Это допущение необходимо, так как технически в 358 г.х. удар русского войска и флота по Хазарии с выходом на Тамань, Волгу и Каспий, с последующим возвращением (до 11 июля 969 г.!) в Киев возможен только в том случае, если он был нанесен еще в навигацию 968 г. И, следовательно, непосредственно силами флота, участвовавшего в первой русско-болгарской войне, с устья Дуная и Болгарии в направлении Дона и Волги. Эта точка зрения не противоречит арабским источникам: писатель ал-Муккадасси сообщает, что русское войско, разгромившее Хазарию - войско из Рума, что возможно указывает на направление движения - не с Волги, а с юго-востока, от Понта.

При тогдашней скорости судоходства переход от Дуная к Дону и Тамани должен был занять не более 12-15 дней. В навигационный период парусные суда на Черном море могли делать 4-6 узлов при попутном ветре и немногим более 2 узлов против ветра (90 – 270 км в сутки)[127]. В качестве примера для расчета продолжительности плавания можно использовать «Хождение Игнатия Смольнянина в Царьград», сохранившееся в Никоновской летописи и ряде отдельных списков. Хождение содержит дневник путешествия автора совместно с митрополитом Пименом из Москвы в Царьград (1389 г.) и дает возможность представить примерный расчет времени движения средневекового торгового судна от устья Дона к западной оконечности Черного моря. Расчет этот можно уложить в следующие даты:

  • Выход в Азовское море из устья Дона – 1 июня
  • Проезд мимо Феодосии – 5 июня
  • Приезд в Синоп на южном берегу Черного моря – 10 июня
  • Прибытие в Астровию (город в Малой Азии) – 14 июня
  • Путь из Астровии в Константинополь (после стоянки) – 27 – 28 июня.

Итого морское путешествие посольства заняло месяц. Чистое время в пути – 15-16 дней[128]. Маршрут от устья Истра к Боспору был короче Константинопольского. По свидетельству Псевдо-Скилака, от устья Дуная до союзного Святославу Херсонеса обычным был прямой путь, занимавший трое суток: «от Истра (Дуная) до Бараньего Лба (вблизи Херсонеса) три дня и три ночи прямого пути, а вдоль берега вдвое, так как там есть залив»[129].

Такой маршрут хорошо соответствует обычной тактике русских дружин середины 10 века, при которой быстрота и внезапность передвижений обеспечивалась главным образом переброской пешей рати многочисленными флотилиями небольших судов. Выйдя в конце сентября – октябре 968 г. в Понт, через две недели, еще до окончания навигации русский флот должен был войти в Боспор и поднялся по «русской реке» (Дону) до Саркела и других Хазарских областей. Нападение для хазар видимо оказалось неожиданным («слышавше же хазары»), а наспех собранное войско кагана было разбито где-то еще на границе хазарских владений, может быть под Саркелом.

Как и впоследствии Доростол, Саркел, по-видимому, был избран центральной опорной базой русских войск. Выгодное стратегическое положение Белой Вежи у важного Донского брода и на границе Хазарии с враждебными Киеву печенегами делало такой выбор идеальным. По аналогии с действиями Святослава в Болгарии надо думать, что дальнейшие военные предприятия (разгром Итиля, Семендера, ясов и касогов) совершались одновременно сразу несколькими автономными отрядами, может быть возглавляемыми героями будущей Балканской войны Икмором, Сфенкелом и др.

Такой чрезвычайно смелый маневр стал возможен несомненно только благодаря соглашению, заключенному Святославом и Никифором при посредничестве Калокира. По дальнейшим действиям сторон можно увидеть смысл этого соглашения: Никифор отправлялся с войском в Сирию, а русские союзные войска своим ударом должны нейтрализовать и ослабить Болгарию, вынудив ее искать более тесного союза с империей. Со своей стороны русские, заключив с греками мирное соглашение, получали гарантии «благожелательного невмешательства» империи в своих делах на востоке, о котором говорил в свое время А.Н. Сахаров[130]. И, по всей видимости, как и в 940 г. возможность использовать византийские порты в Крыму как стоянки русского флота и плацдарм для нападения на Хазарию.

Возвращение Святослава из хазарских степей в Киев состоялось видимо весной – в начале лета 969 г., накануне смерти княгини Ольги. Между освобождением Киева от печенегов и смертью княгини в летописи не указывается никаких событий. Может быть Святослав застал Ольгу видимо уже «больной сущи»[131]. Не будет слишком смелым предположение, что именно осада города печенегами фатальным образом сказалась на здоровье княгини. Зная о том, что киевское войско и Святослав находятся на востоке, печенеги легко поверили в возращение передовых отрядов князя с левого берега Днепра и сняли осаду города, что и нашло отражение в летописной легенде.

Осада печенегами Киева возможно ускорила возвращение русского войска в Киев. Его отход, по Ибн Хаукалю, стал таким же неожиданным, как и нападение, а местные жители напрасно ожидали возвращения руси для господства над уже захваченными областями. Изменения политических целей Святослава видимо следует связывать как с изменением ситуации в Болгарии (смерть Петра, мятеж комитопулов), так и с новым международным значением Руси, приобретенном ей после ликвидации Хазарии, своего основного политического конкурента в Восточной Европе и Северном Причерноморье.



*nickfilin@yandex.ru

(495) 969-30-84

[1] Лаврентьевская летопись // ПСРЛ, М., 1997, Т.1, с.65.