Как рождаются смыслы
Безусловно, мы можем и не догадываться за всю историю мира, где в каждой отдельно взятой стране. Мы можем лишь предпологать
Археология

Архивное дело

Архитектура и зодчеств...

Галерея замечательных ...

Военные деятели

Географы, путешественн...

Деятели искусства

Исторические, государс...

Краеведы

Купцы, предриниматели,...

Литературные деятели

Словарь - А

Словарь - Б.

Словарь - В

Словарь - Г

Словарь - Д.

Словарь - Е

Есенин Сергей Александ...

Словарь - З.

Словарь - И

Словарь - К

Словарь - Л.

Словарь - М

Словарь - Н

Общие вопросы

Словарь - П

Словарь - С

Словарь - Х

Словарь - Ш

Музыкальные деятели

Наши современники

Разное

Святые, мученики, деят...

Спортивные деятели

Устроители земли рязан...

Ученые, врачи, деятели...

Генеалогия

Геральдика

Декоративно–прикладное...

Журналистика

Изобразительное искусс...

История

История культуры

Книговедение и издател...

Коллекционер

Краеведение

Литература

Музейное дело

Музыкальная культура и...

Наши конкурсы

Образование

Периодические издания

Православная культура

Природные комплексы

Промыслы и ремёсла

Разное

Театр

Топонимика

Фольклор и этнография



Террор православной церкви против русского- раське народа.

Предисловие.

Настоящий очерк является подготовленным к 2000-летию христианства кратким изложением террористических действий, предпринятых на территории России православной церковью от основания до 1917 года. Актуальность его издания обусловлена некоторой односторонностью современных оценок истории русской церкви. Можно встретить мнения, что православная церковь отличалась от католической особой терпимостью, не проводила насильственной христианизации покоренных народов, не участвовала в "Охоте на ведьм" и т. п. В действительности, ни одна государственная религия или государственная идеология не может существовать без насилия и запугивания, и православие здесь не исключение. В то же время, террор РПЦ (Русской Православной Церкви), действительно был несравним по масштабам с аналогичными действиями Западной церкви. Из перечисленных ниже фактов читатель может самостоятельно сделать вывод о причинах этого. Автор предлагает свою концепцию.

Очерк предлагается вниманию всех любителей отечественной истории.

 

 

Церковный террор в Средние Века.

Уникальность прихода христианства на Русь, заключалась среди прочего в том, что князь Владимир оказался первым властителем, который всерьез воспринял заповеди новой веры, а именно, отменил смертную казнь. Как повествует "Повесть временных лет", вскоре к нему прибежали взволнованные греки-священнослужители. "Почему не казнишь разбойников?". "Греха боюсь", - откликнулся князь. - "Как там говорил Господь: "Не убий", "Не судите, да не судимы будете, прощайте, да прощены будете" и так далее". Святые отцы, ничуть не смутившись, тут же процитировали послание Павла к римлянам: "Начальник есть Божий слуга тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое". "Так, что ты для того и поставлен Богом, чтобы различать добрых и злых". Владимир облегченно вздохнул и приказал смертную казнь восстановить. Естественно, церковь заботилась здесь не только о княжеских, но и о собственных интересах - первое восстание против введения христианства произошло уже в 989 году в Новгороде - как, спрашивается, убеждать невежественных язычников без смертной казни? 

Характерны две истории о непокорных волхвах. Один, ставший было пророчествовать в Киеве, "в одну из ночей пропал без вести", якобы унесенный дьяволом (НКВД до такого объяснения не додумался). Другой волхв объявился в Новгороде, где принялся хулить веру христианскую и обещать совершение чудес. Власть новгородского епископа пошатнулась и когда он, одев праздничное облачение и взяв в руки крест, призвал новгородцев разделиться на тех, кто верит волхву и верит богу: "князь Глеб и дружина его пошли и стали около епископа, а люди все пошли к волхву". Ситуация разрешилась малой кровью. Князь, спрятав под плащом топор, подошел к волхву и завязал с ним разговор: "А знаешь ли, что будет с тобою сегодня?". "Чудеса великие сотворю", - ответил ничего не подозревающий богослужитель. Князь вынул припрятанный топор и одним ударом посрамил провидческий дар язычника. Естественно, никакого осуждения такого богословского аргумента как вероломное убийство, со стороны автора летописи не следует. "И пал он мертвым, и люди разошлись. Так погиб он телом, а душою предался дьяволу", - удовлетворенно резюмирует христианский монах.

На православную Русь не распространилась западная "Охота на ведьм". Тем не менее ведьм у нас сжигали. Уже в "Повести временных лет" (под тем же 1071 годом) мы встречаем строки, достойные включения в "Молот ведьм": "Больше же всего через жен бесовские волхвования бывают, ибо искони бес женщину прельстил, она же мужчину, потому и в наши дни много волхвуют женщины чародейством, и отравою, и иными бесовскими кознями" (для сравнения, начало "Молота ведьм" (1487): "Это молот злодеек. Ересь эта не злодеев, а злодеек, потому так и названо. Если бы не женская извращенность, мир был бы свободен от множества опасностей"). В 1204 году, в Суздале были сожжены некие "лихие бабы", устроившие в княжестве неурожай. В 1227 году четырех волхвов сожгли в Новгороде. В 1411 году (почти за сто лет до начала "Охоты" в Европе) двенадцать "жонок вещих" наслали чуму на Псков, за что и попали на костер.

Таким образом Россия, в каком-то смысле, родина "Охоты на ведьм". Не прекратились расправы и позже. В 1575 году, в Новгороде погибли на костре пятнадцать "ведуний". В 1591 году, в Астрахани, подосланные из Крыма колдуны навели порчу на "политического эмигранта" - переселившегося в Россию крымского царевича Мурат-Гирея. Государь Федор Иванович приговорил колдунов-шпионов к сожжению (перед казнью их подвергли всевозможным пыткам, дабы выяснить "по чьему умышлению испортили царевича", но никаких показаний добиться не удалось, возможно, "террористам" просто не в чем было признаваться). От 1647 года до нас дошел указ Алексея Михайловича на имя шацкого воеводы Григория Хитрово, повелевающий "на площади в струбе, облокши соломою, сжечь " женку Агафью и мужика Терешку Ивлева, которые с помощью заклинаний и “нити мертвого человека с приговором” уморили до смерти князя Н. И. Одоевского и нескольких крестьян. В начале 1653 года, из Москвы во все концы царства полетели указы, повелевающие усилить борьбу с ведунами и ворожеями. Преступлением объявлялось иметь "еретические и гадательные книги, и письма, и заговоры, и коренья", а наказанием для тех, кто и после царских указов "от таких злых и богомерзких дел не отстанут" провозглашалось разрушение до основания дома виновного и сожжение в срубе его самого. В 1666 году запорожский гетман И. М. Брюховецкий велел сжечь шесть ведьм, напустивших чахотку на него и его супругу. При подавлении восстания С. Разина в 1671 году были сожжены предводительница одного из отрядов восставших монахиня Алена, признанная "ведуньей" (как за неженское занятие, так и за свою стойкость во время пыток - палачи пришли к выводу, что она колдовским образом не чувствует боли) и бунтовщик Кормушка Семенов, у которого была найдена тетрадка с заговорами. Женка Федосья, обвиненная в порче, попала на костер в 1674 году, в северном городе Тотьме. В 1676 году в селе Сокольском очередным царским указом было повелено сжечь Панко и Аноску Ломоносовых, колдовавших с помощью кореньев. Последний раз русская ведьма взошла на костер в 1682 году. Это была Марфушка Яковлева, жена водопроводчика, уличенная в наведении порчи на самого царя Федора Алексеевича. Уже в 1731 году вышел императорский указ о сожжении, как самих волшебников, так и обращающихся к их помощи, но нет данных о применении указа на практике.

Следует иметь в виду, что перечисленные женщины (в отличии от большинства жертв на Западе), в основном действительно были профессиональными колдуньями. Из записок английского купца и дипломата Д. Горсея мы узнаем, что ведовство было для женщин, погибших в Новгороде, ремеслом, которым они занимались под покровительством новгородского архиепископа Леонида (на костер они попали после осуждения покровителя за измену). Вообще, из многих источников известно, что ведовство на Руси было широко распространенным, хотя и рискованным промыслом. Кроме государственного террора, как мы видели, достаточно регулярного, им угрожали неофициальные народные расправы (часто с участием местного духовенства) продолжавшиеся еще и в начале XX века. Собиратели русского фольклора братья Соколовы, в вышедшей в 1915 году статье "Белозерская деревня и ее быт", описали один такой случай: "тереховские крестьяне говорили нам, что с. Пятнице на Вешаре соседнего Устяженского уезда как-то сожгли колдунью за то, что она многих "портила". Ближайшим поводом к такой расправе была порча колдуньей одной женщины молодухи (из деревни Володиной ). Муж подговорил крестьян. Они забили окна и двери, обложили дом колдуньи соломой и подожгли...".

Значительно позже чем на Западе и в Византии добралось до Руси аутодафе. Первое сожжение еретиков в России, состоялось в 1504 году, последнее в 1743. Совсем недолго, по сравнению с Западом. И судя по русским источникам еще и крайне редко. Правда, о некоторых случаях казней еретиков мы узнаем из источников иностранных, вероятно, рассказывая о своих подвигах в этой области православная церковь проявила понятную скромность. Об этой области церковного террора подробнее.

Если на Западе центром еретичества был образованный Париж, то в России многие ереси возникли в исполненном демократических традиций, тесно связанном с заграницей, Новгороде. Там же прошли и первые удары церковного террора. В 1374 году, в Новгороде появились трое проповедников: дьякон Никита, стригольник (недопосвященный причетник, имевший на голове особую стрижку) Карп и третий, имя которого источники не сохранили. Выяснилось, что прибыли они в "вольный город" из Пскова, спасаясь от преследований тамошнего духовенства. Что, учитывая их учение было совсем неудивительно, по мнению нечестивых еретиков, грешный, недостойный священник не мог отпускать чужие грехи и проводить святые таинства. Они отрицали необходимость существования церкви, критиковали безнравственность ее служителей, выступали против монастырей. В жизни они рекомендовали воздержание, молитву и книжное учение. Через год все трое были замучены и сброшены в Волхов. Нередко умерщвлялись "стригольники" (как прозвали новую ересь) и в дальнейшем. Впрочем, церковь, следует отдать ей должное, проявляла в этом вопросе некоторую терпимость: в 1427 году, митрополит Фотий, хотя и запретил православным есть и пить с еретиками, повелел также не казнить их смертью: "Толико не смертными, но внешними казнями и заточеньями". Существует предположение, что мягкость к стригольникам московская митрополия проповедовала исключительно с целью ослабить слишком независимую новгородскую епархию.

Повод для первого отечественного аутодафе дала уже не стригольническая, но так называемая "жидовствующая ересь". Основанная, по преданию, заехавшими в Новгород иудеями, она впитала многие другие ереси, существовавшие на русской почве. Жидовствующие отвергали монашество, догмат о троичности и божественности Христа, бессмертие души. В короткое время ересь приобрела много сторонников, в том числе в церковной среде. Ей сочувствовал даже сам Великий князь Иван III (1462 - 1505) (которому особенно нравилось отрицание монашества - князь мечтал о секуляризации монастырских земель). Неизвестно чем бы это кончилось, если бы 12 декабря 1484 года на митрополичий престол Новгорода не взошел некий Геннадий Гонозов - деятель, которого по праву можно назвать отцом русской инквизиции. Зная о распространенных в епархии еретических настроениях он распорядился начать тайное расследование. "Жидовствующие" тщательно скрывали свои взгляды, только в 1487 году, благодаря подслушанной пьяной болтовне, Геннадию удалось напасть на след. Трое изоблаченных были посланы в Москву, где был проведен Собор, осудивший ересь и приговоривший пойманных к избиению кнутом и отсылке к Геннадию на покаяние. Геннадий начал хватать в Новгороде всех подозрительных и предавать тому же наказанию. Еретики перебрались в Москву. Там сторонниками нового учения были протопопы Успенского и Архангельского соборов, архимандрит Симоновского монастыря Зосима, доверенное лицо Ивана III дьяк Федор Курицын и многие другие. В сентябре 1490 года Зосима был даже избран московским митрополитом и приказал Геннадию прислать изложение своих взглядов на христианское вероучение - это означало обвинение в ереси. Геннадий отказался, и вместо этого сам обвинил Зосиму в недостаточном преследовании жидовствующих: "Если Великий князь того не обыщет и не казнит этих людей, то, как нам тогда свести срам со всей земли! Вон фряги какую крепость держат по своей вере: сказывал мне цезарский посол про шпанского короля, как он свою землю-то очистил!" Итак, образцом священнослужителя Гонозов счел Великого инквизитора Торквемаду (приступившего к "очистке", стоившей жизни 8 800 еретикам, в 1481 году). Митрополит и Великий князь эти призывы игнорировали. Тогда он направил послание ко всем русским архиреям, призывая провести собор, "чтобы еретиков казнить, жечь и вешать (...) пытать их накрепко, чтобы дознаться кого они прельстили, чтобы искоренить их совсем и отрасли их не оставить". Сам он немедленно начал пытать нескольких еретиков, высланных к нему до этого и добился показаний против Федора Курицына. Из Москвы ответили, что не верят показаниям, вырванным пыткой. В своем послании Геннадий горько жаловался на эту подозрительность: "Говорят, что я Самсонка мучил; не я его мучил, а сын боярский великого князя, мои сторожи только стояли, чтобы кто-нибудь посула не взял".

17 октября Собор был созван, но Геннадия на него не пригласили. Собор обвинил ряд священнослужителей в том, что они считали иконы, наряду с идолами, делом рук человеческих, признавали кровь и тело христово - простым хлебом и вином и за столь богомерзкие утверждения предал их проклятию и заточению. Семь осужденных направили в Новгород, где Геннадий встретил их по всем правилам инквизиции: посадил лицом к хвосту на вьючных лошадей, надел на голову берестовые шлемы, а на грудь таблички: "Се есть сатанино воинство" и в таком виде ввез в город. Затем берестовые шлемы были сожжены прямо на головах связанных еретиков (здесь Гонозов проявил определенную оригинальность). Двое из подвергнутых такому наказанию сошли с ума и вскоре умерли.

В дальнейшем эстафета борьбы с ересью перешла к Волоцкому игумену Иосифу Санину. В 1493 году Иосиф выступил против, продолжавшего поддерживать ересь, Зосимы и принудил его оставить кафедру. Некоторое время ересь держалась поддержкой Великого князя. Наконец, в декабре 1504 года состоялся новый Собор, окончательно осудивший "жидовствующих". Изобличенные выразили раскаяние, но Иосиф Волоцкий настаивал, что это акт вынужденный и требовал жестокой казни. Иван III поинтересовался насколько подобное обращение с "заблудшими" соответствует христианской морали. Не растерявшийся Иосиф, также как некогда и византийские миссионеры, процитировал одно из посланий апостола Павла: "Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью, то сколь тягчайшему наказанию повинен будет тот, кто попирает сына Божия? " (Евр. 10, 28 - 29). Крыть было нечем и 28 декабря трех еретиков в клетке сожгли в Москве, и еще "многих еретиков" в Новгороде. Другие были отправлены в тюрьмы или по монастырям, против чего Иосиф Волоцкий выступил с яростным протестом: "Этим ты государь творишь мирянам пользу, а инокам погибель". Сам он считал, что еретиков следует либо убивать: "Грешника и еретика руками убити или молитвою едино есть", либо, на худой конец, пожизненно отлучать от церкви и заточать в темницу. После смерти Ивана III, Иосифа поддержала светская власть, Великий князь Василий III (1505 - 1533) предписал еретикам "языки резать, иных огню предать".

Несколько смягчился церковный террор при Иване Грозном, который, подобно Ивану III, мечтал о секуляризации церковных земель и потому отрицательно относился к репрессиям в борьбе с Реформацией (известны его слова по поводу Варфоломеевской ночи: "У Францовского короля в его королевстве, несколько тысяч и до сущих младенцев избито; и о том крестьянским государем пригоже скорбети, что такое бесчеловечество францовский король над толиким народом учинил и кровь толикую без ума пролил"). В 1554 году, открылась ересь московского дворянина М. С. Башкина, который самостоятельно трактуя Новый Завет обнаружил там следующие тезисы: любовь к ближнему, равенство людей, недопустимость рабства. Башкин отпустил своих холопов и призвал тоже самое сделать других. В области религии, он отвергал церковные обряды, поклонение иконам, церковное покаяние ("как перестанет грех творить, так хоть у священника не покается, так не будет ему греха"), считал жития святых - баснословием и т. п. Решающее влияние на учение Башкина оказало реформаторское движение в Европе. На церковном Соборе он был приговорен к вечному заточению. Сочувствовавший ему троицкий игумен Артемий и некоторые другие были сосланы (любопытно, что церковные иерархи настаивали на казни, за еретиков заступился царь). Артемий бежал из ссылки и эмигрировал в Литовское государство. В это же время власти задержали монаха Феодосия Косого с несколькими последователями. Косой отвергал бессмертие души, иконопочитание, институт рабства. Они также были сосланы и бежали в Литву. Один русский еретик, прозванный в Литве “вторым Лютером”, рассказывал, что в Москве его должны были сжечь, но царь отменил смертный приговор. Однако милосердная политика продолжалась недолго, когда в 1563 году московские войска взяли литовский город Полоцк, захваченный там приверженец Косого Фома был утоплен. Это ужесточение мер связано с тем, что Россия начала войну с лютеранской Литвой и на отечественных протестантов стали смотреть, как на пособников противника (московский митрополит провозгласил целью войны священную борьбу православного воинства против “прескверных лютор” - в действительности "джихад", конечно, преследовал цели выхода к Балтийскому морю). Взятие Полоцка вообще было настоящей оргией религиозного террора. Все жители-лютеране были высланы в Россию. Иудеи - поголовно утоплены. Католические монахи цистерианцы - обезглавлены. С другой стороны любопытно, что когда православное духовенство потребовало запретить лютеранам-переселенцам протестантское богослужение - царь отказал. Более того, царь наказал московского митрополита, силой заставившего одного немца принять православие. По немецким источникам, митрополит принужден был заплатить за насилие над лютеранином 60 000 рублей (Иван IV рассчитывал включить Литву в Московское государство и не хотел раздражать новых подданых до завершения военных действий).

Грозного сменил крайне благочестивый Федор Иоаннович. Об одной из устроенных при нем казней сообщает английский посланник Флетчер: "муж и жена содержались целых 28 лет в тюрьме, до тех пор, пока они превратились в совершенных уродов по волосам, ногтям, цвету лица и прочему, и наконец, были сожжены в Москве, в маленьком доме, который нарочно для того подожгли. Вина их осталась тайною, но вероятно, что они были наказаны за какую-нибудь религиозную истину, хотя священники и монахи уверили народ, что эти люди были злые и проклятые еретики". Возможно, протестант Флетчер ошибался считая казненных своими единоверцами, но как было на самом деле сказать невозможно, ибо русские источники о данной казни скромно умалчивают. Итальянец Петр Петрейи, побывавший на Руси в начале семнадцатого столетия сообщал, что святотатцев сажали на кол, а затем сжигали их трупы. В Соборном Уложении, принятом в 1649 году и действовавшем два столетия - нарушителей божественного и церковного закона было предписано казнить огнем.

 

 

Террор русской церкви в Новое время.

В 1653 - 58 гг. патриарх Никон провел церковную реформу, разделившую священнослужителей на старообрядцев и никониан. Обе стороны объявили друг-друга еретиками. Глава старообрядцев Аввакум с тремя единомышленниками был заточен в подземной тюрьме города Пустоозерска и плодотворно занимался там литературной деятельностью. Касался он и вопроса применения террора по отношению к еретикам. "Житие": "наших на Москве жарили, да пекли: Исаию сожгли, и после Авраамия [между 1670 и 1674 годами] сожгли, и иных поборников церковных многое множество погублено, их же число бог изочтет. Чудо, как то в познание не хотят приити: огнем, да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! Которые-то апостолы научили так? – не знаю. Мой Христос не приказал апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицею хотят в веру приводить". Это о репрессиях против своих сторонников. А вот о противниках (из письма царю Федору Алексеевичу): " А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илья пророк, всех перепластал в единый час (...) Перво бы Никона, собаку, и рассекли начетверо, а потом бы никониян". Вообще, обличение террористической политики по отношению к своим сторонникам и признание ее вполне нормальным явлением, когда дело обстоит наоборот, является общим местом политической пропаганды.

Казни старообрядцев приобрели массовый характер. "В Казани никонияне тридцать человек сожгли, в Сибири столько же, во Владимире - шестерых, в Боровске - четырнадцать человек", - сухо фиксировал Аввакум дошедшие до него сведения о казнях единоверцев. С 1668 по 1676 год продолжалась осада воспротивившегося церковной реформе Соловецкого монастыря. По взятию его все монахи, по выражению церковного историка, "подверглись достойной казни" - частью изрублены, частью повешены: за шею, за ноги, двое вожаков за ребро.

14 апреля 1682 года были сожжены в земляном срубе Аввакум и три других узника Пустоозерска. Летом того же года в Москве состоялось старообрядческое восстание, поддержанное стрельцами. Глава восставших Никита Пустосвят (прозвище, конечно, дано православными оппонентами) добился диспута о вере с никонианами. Несмотря на присутствие патриарха и царевны Софьи, диспут проходил бурно, ругань сменялась кулачным боем. В итоге старообрядцы покинули Грановитую палату с торжествующими криками: "Победихом, победихом! Мы всех архиреев перепрехом и посрамихом!" На следующий день, восстание было подавлено, Никита Пустосвят схвачен и 11 июля 1682 года казнен на Лобном месте. В 1685 году был принят специальный указ, предусматривающий сожжение в срубе за старообрядческую агитацию и за возвращение в раскол после покаяния, и более мягкие меры (кнут, ссылка, штраф) за тайное исповедание старообрядчества и укрывательство раскольников. Основной мотив - помешать распространению ереси. В 1720 году, расколоучитель Александр Дьякон, ранее отрекшийся от раскольнических взглядов, явился в Петербург и подал Петру I донесение, в котором полностью раскаивался в своем отречении. Отважный фанатик был обезглавлен и сожжению подверглось только мертвое тело.

Раскольники постепенно переселялись за рубеж, либо на окраины государства. Крупная старообрядческая община образовалась по реке Иргизу в саратовском крае, в 1727 году казанский архиепископ писал, что без воинской команды в слободы на Иргизе "въезжать опасно". В 1762 году Екатерина II, несмотря на протест официальной церкви, объявила об амнистии беглым раскольникам. В дальнейшем, антираскольническое законодательство все больше смягчалось. В 1780 году появились даже старообрядческие церкви и монастыри (на Иргизе). Александр I дозволил старобрядческим попам именоваться священниками, утвердил секретные инструкции 1822 года "о попах и молитвенных домах старообрядцев", которые предписывали не трогать православных попов, перешедших в старообрядчество и не касаться старообрядческих церквей. Последняя вспышка борьбы со старообрядцами пришлась на царствование Николая I, ярого сторонника унификации всех областей жизни. Вступив на престол он объявил политику правительства: действовать так, чтобы наличные раскольники дожили свой век, а новых не появилось. В 1826 году были сняты кресты со старообрядческих церквей, запрещены постройка новых и ремонт старых зданий. В 1827 году старообрядческим попам запретили переезжать из уезда в уезд. В 1832 году, было предписано возвращать епархиальному начальству попов, перешедших в раскол (большая часть раскольников продолжала считать, что благодать лежит лишь на священниках, рукоположенных церковью). Затем последовал разгром старообрядческих монастырей в Иргизе (во исполнение неоднократных требований духовенства, игнорируемых в предыдущие царствования). В Средне-Воскресенском монастыре, в ход пришлось пустить казацкую команду, действующую ногайками и пожарных, обливавших толпу из шлангов; дело было в начале марта и более тысячи человек были связаны обледеневшими. Показывая приехавшим с командой православным священнослужителям на эту груду полузамерзших тел, губернатор весело предложил: "Ну, господа-отцы, извольте подбирать, что видите". Преемники Николая окончательно прекратили преследования старообрядцев: в 1858 году было допущено раскольническое богослужение в домашних церквях и молельнях, а в 1883 - вообще дозволено свободное отправление старообрядческого культа.

Что касается церковного террора, не связанного с расколом - последние его яркие проявления относятся к концу XVII – началу XVIII века. Еще в 1687 году была основана Славяно-греко-латинская академия - первое русское высшее учебное заведение. По совместительству это учреждение занималось борьбой с инакомыслящими: "И о сем им блюстителю со учительми тщатися крепце еже бы всякого чина духовным и мирским людям, волшебных и чародейных и гадательных и всяких от церкви возбраняемых и богохульных и богоненавистных книг и писаний у себя никому весьма не держати и по оным не действовати, и иных тому не учити. А у них же таковые книги или писания ныне суть, и оным таковые книги и писания сожигати... Аще же кто сему нашему царскому повелению явится противен и отныне начнет кто от духовных и мирских всякого чина людей, волшебные и чародейные и гадательные и всякие от церкви возбраняемые и богохульные и богоненавистные книги и писания у себя коим ни буде образом держати и по оным действовати, и иных тому учити, или и без писания таковая богоненавистная дела творити, или таковыми злыми делами хвалитися, яко мощен он таковая творити, и таковый человек за достоверным свидетельством без всякого милосердия да сожжется" (14 параграф грамоты об учреждении Академии). Академия ведала духовной цензурой, надзирала, как за школьным, так и за домашним образованием, наконец, пользовалась правом судить изобличенных еретиков. Назовем только двух жертв этого весьма своеобразного учебного заведения.

В 1689 году в срубе на Красной площади был сожжен протестантский пастор Квирин Кульман. В 1691 году был приговорен к вечному заточению выдающийся русский поэт, историк и просветитель Сильвестр Медведев, обвиненный в т. н. хлебопоклонной ереси (чисто обрядовое разногласие). Через месяц Медведев был казнен, в основном по политическим мотивам (поддержка царевны Софьи против Петра), но среди обвинений фигурировало и то, что он прельщался "киевскими новотворными книгами", сближавшими православие с католицизмом.

24 октября 1714 года, церковный собор в Москве осудил лютеранский кружок профессора Тверитинова, отрицавший чудеса, почитание икон и мощей (причем ранее вынесенный по этому делу приговор сената об освобождении подозреваемых был проигнорирован, на основании того, что еретики "суд гражданский обольстили"). 29 ноября один из членов кружка, Фома Иванов (изрубивший, находясь в заключении, икону с образом одного из святых), был сожжен в срубе все на той же Красной площади, характерная деталь - на медленном огне. Дальше дело перешло в Петербург и затянулось. 22 января 1716 года Петр I подписал следующий именной указ: "Указ господам Сенату. По делу Дмитрия Тверитинова, розыскав, и оное конечно вершить, и которые по тому делу приносят или принесут вины свои, тех разослать к архиереям в служение при их домах, и чтобы они имели за ними крепкий присмотр, дабы они непоколеблемы были в вере. А которые не принесут вин своих, и тех казнить смертию. Под тем приписано его царского величества собственною рукою: Петр". Имеется достаточно свидетельств весьма прохладного отношения императора к православной церкви, и столь "благочестивый" указ объясняется, с одной стороны, давлением клерикалов, с другой, необходимостьюзащиты государственной идеологии от любых вольнодумцев. Так, как Сенат продолжал затягивать дело, Петр издал еще один именной указ, которым и разослал подозреваемых под надзор к архиереям. В связи с этим делом были написаны трактаты местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского: "Увещание к православным" и "Камень веры", достойные встать рядом с "Молотом ведьм" и многочисленными наставлениями инквизиторов. Митрополит доказывал, что единственным наказанием для еретиков должна быть смерть: "самим еретикам полезно умереть". Он призывал всех православных доносить на "непокорных церкви" под страхом отлучения и проклятия (всеобщее доносительство также неотъемлемая черта террористической политики). Любопытно, однако, что позднее "Камень веры" стал запрещенной книгой, как содержащий католические идеи.

В дальнейшем законы по отношению к еретикам постепенно смягчались. В воинском уставе 1716 года сказано, "ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижник, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей: оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть. Толкование. Наказание сожжением есть обыкновенная казнь чернокнижцам, ежели оный своим чародейством вред кому учинил, или действительно с дьяволом обязательство имеет". Профессор Латкин обнаружил, что данная статья устава была заимствована из военно-уголовных сборников Запада. В 1721 году, был казнен "работный человек" Иван Орешников за то, что он "хулил бога и царя". Однако, в 1751 году, солдат В. Микулин, заявивший: "Я в бога не верую", был всего-лишь сослан в монастырь (может быть потому, что о царе он благоразумно промолчал). В 1738 году, еврей Борух Лейбов ухитрился обратить в иудаизм флотского капитан-поручика Александра Возницына. Возницын даже совершил обрезание и был изобличен в вероотступничестве собственной супругой. Та подала донос и, по высочайше утвержденной резолюции сената, Лейбов и Возницын были сожжены. Благочестивая вдова, кроме законнойчасти из имения мужа, получила еще сто душ с землями "в вознаграждение за правый донос". Наконец, последний костер в истории русской церкви вспыхнул в 1743 году. Здесь следует поговорить об еще одном назначении церковного террора (помимо борьбы с ведьмами и еретиками) - христианизация завоеванных народов. Распространение православия среди населения Поволжья началось сразу по присоединении этого района к России, но особенно ожесточилось она в первой половине XVIII века (в пику мусульманским миссионерам - после русско-турецкой войны 1735 - 1739 годов). Указом от 11 сентября 1740 года были намечены меры по скорейшему ЗАВЕРШЕНИЮ процесса христианизации (это учитывая, что христиане Поволжья не составляли и сотой части его населения). Комиссия новокрещенских дел была реорганизована в Новокрещенскую контору, в распоряжении которой, помимо священников и проповедников, находились постоянно увеличивавшиеся воинские силы. Архиреем края был назначен ярый фанатик Дмитрий Сеченов. Новокрещеные получали деньги, одежду, освобождение от податей и рекрутской повинности. Отказывавшиеся креститься, напротив, платили повинности за новообращенных христиан, подвергались побоям и прямому насилию – последнее впрочем происходило по личной инициативе архирея. Такая политика привела к тому, что в 1741 - 42 годах, удалось обратить в христианство более 17 тысяч человек. Но насколько было крепко подобное "обращение", показал следующий случай. В 1743 году, Сеченов, проезжая через мордовскую деревеньку, благочестиво распорядился разорить языческое кладбище. С трудом избегнув рук возмущенных местных жителей, он вызвал воинскую команду, которая несколькими залпами (отнюдь не в воздух) рассеяла "бунтовщиков". На следствии выяснилось, что во главе возмущения стоял новокрещеный мордвин Несмеянко - Кривой. Последний, как выяснилось, не только отрекся от православной веры и снял с себя крест, но и расколол икону. Вероотступник был сожжен заживо. Архирею Сеченову было официально запрещено насильно крестить язычников. Кстати рубить иконы небезопасно и в наши дни. В 1998 году, художник-авангардист Тер-Аганян занялся рубкой "святых" изображений на открытии выставки "Ари-манеж", за что и был привлечен к уголовной ответственности по статье 282 УК ("Действия, направленные на возбуждение религиозной вражды" - ???). Спасаясь от угрозы тюремного заключения "на срок от двух до четырех лет", художник попросил политического убежища в не имеющей соответствующих законов Чехии.

Из менее жестких мер по укреплению религиозного чувства следует упомянуть указ об изгнании некрещеных евреев от 2 декабря 1742 года, замененный, после присоединения Польши, печально известной чертой оседлости. Существовала система штрафов за разговоры в церкви и неучастие в крестных ходах. Императрица Елизавета предписала на тех, кто в церкви болтает накладывать цепи - "для знатных чинов медные вызолоченные, для посредственных белые луженые, а для прочих чинов просто железные". В 1748 году, епископ Велико-Устюжский и Тотемский повелел: "Буде же кто леностью и нерадением во святую церковь ходить не будет, такого побуждать и увещевать непременно. А ежели во втором и третьем увещевании и понуждении кто непреклонен и упрям окажется, такового священником с причетником каждому своего прихожанина для наказания, и чтобы таковых исхождения лености не имел, садить в цепь и колодки и держать летним временем на площади при колокольне".

Тогда же церковь вновь пыталась оказать влияние на светский террор - в соответствии с традициями, идущими времен князя Владимира, не в сторону смягчения. В 1754 году сенат представил на высочайшее имя доклад об освобождении от пыток преступников моложе 17 лет. Православный Синод выступил с протестом - по учению святых отцов, совершеннолетие считается с 12 лет, с этого возраста и следует начинать пытать преступников. С. Вознесенский, в статье "Елизавета Петровна", написанной для словаря Брокгауза-Ефрона (1913 год), дал следующую оценку "милосердному" протесту православных священнослужителей: "они забыли, что постановления, на которые они ссылались, относились к населению южных стран, гораздо раньше северян достигающему совершеннолетия". Кстати, императрица утвердила доклад сената без изменений.

По законодательству, действующему накануне революции, изобличенный еретик подвергался уже только "лишению всех прав состояния и ссылке на поселение". Православные, уклоняющиеся от исповеди (а по обычаю введенному еще Петром I, исповедники сообщали полиции об услышанных на исповеди признаниях в политических преступлениях) и прочих обрядов подлежали "церковным наказаниямпо усмотрению и распоряжению духовного епархиального начальства, с наблюдением токмо, чтоб при сем не были надолго отлучаемы должностные от службы, а поселяне от домов и работ своих". Всего Уложение о наказаниях уголовных и исправительных (разработано в 1845, незначительные изменения внесены в 1885 году) включало 81 статью, посвященную преступлениям против веры (для сравнения: французский Кодекс Наполеона - 5 статей, Общегерманский уголовный кодекс - 3 статьи). Еще пример из этого благочестивого законодательства, по которому жили еще наши прадеды и прабабки: за распространение сочинений, порицающих православную церковь, виновный (виновная) приговаривался к двадцати ударам плетьми и ссылке в отдаленнейшие места Сибири.

В 1866 году была издана книга И. М. Сеченова: "Рефлексы головного мозга", в которой ученый материалистически объяснил психические процессы. Петербургский митрополит потребовал, чтобы автора "сослали для смирения и исправления" в Соловецкий монастырь. Дело ограничилось тем, что книга год не допускалась в продажу. В начале 90-х годов, доля осужденных за религиозные преступления колебалось между 1 и 2 % от общего числа преступников. В 1894 - 1903 годах за них были осуждены 4671 человек, в 1904 – 1913 - более 8000. Временное правительство впервые провозгласило свободу совести, а послеоктябрьский террор уже и вовсе носил противоположный характер.

Итак, история отечественной церкви показывает ее значительно более мягкую политику к еретикам, чем на Западе. Так, не получила у нас широкого применения казнь через сожжение заживо. Другой опрос - каковы были причины этого? Может гуманизм православного учения, в сравнении с католическим? Действительно, оторванность нашей отчизны от европейского развития христианства сыграла определенную роль. Ведь там массовые сожжения начались после папских булл об учреждении инквизиции, а на православную Россию их действие не распространялось. Среди ярых гонителей еретиков были несомненные поклонники католической церкви. Геннадий Гонозов ссылался на опыт Торквемады, Стефан Яворский обучался в иезуитской коллегии. Но не отставали от них и православные ортодоксы. Первое сожжение еретиков было проведено по инициативе и настоянию церковного собора (собрания всех высших правосланых иерархов), особенный фанатизм проявил Иосиф Волоцкий, причисленный РПЦ к лику святых. В 16 веке, другой церковный собор настаивал на казни последователей Башкина и Косого. Сожжение Фомы Иванова при Петре опять-таки прошло под давлением всего православного церковного Собора. Как видим, дай нашей церкви волю - она учредила бы инквизицию, не хуже папской. К счастью, этой воли ей не дали. Здесь дело не в догматическом, а организационном отличии православия от католицизма – абсолютном подчинении церкви государству. Государство же было к еретикам (если они не покушались на общественный строй) достаточно равнодушно, и даже (если они готовы были передать светской власти церковные богатства) оказывало им скрытую поддержку. Здесь можно привести в пример и Ивана III, и Ивана Грозного (вообще, не склонного к милосердию), и петровский сенат. Но преувеличением было бы объявить светскую власть покровительницей еретиков. Какие бы разногласия не возникали между светской и духовной властью, православие оставалось государственной идеологией, которую государство охраняло от нападок. Отсюда двойственность его политики по отношению к инакомыслящим. Иван III, долго сочувствовавший "жидовтвующим", в итоге дал добро на их сожжение. Иван IV в 1553 году заступившийся за сторонников Косого, через десять лет казнил одного из них. Петр, относившийся к церкви с неприязнью, настоял на наказании кружка Тверитинова. Судьбу раскола, когда обе стороны требовали от царя террора против своих противников, решило то, что никонианство вводилось по монаршему указу, а староообрядцы выступили его ослушниками. Позднее не избежал ссылки и Никон, пытавшийся противопоставить себя царю. В этом вопросе Алексея Михайловича волновали не истинность того или другого направления, но безусловность подчинения подданных его воле.

Итак, сожжения еретиков проходили на Руси с 1504 до 1743 года, хотя и редко, но достаточно регулярно. Карались еретики и другими способами, например, утоплением. Причина редкости преследований за религиозные преследования, во-первых, в разрыве с западно-европейским христианством, во-вторых, в подчиненном положении православной церкви к государству.

Основная литература.

1) Буганов В., Богданов А. Бунтари и правдоискатели в русской православной церкви. - М.: Политиздат, 1991. - 526 с.
2) Гримберг Ф. Рюриковичи или семисотлетие "вечных" вопросов. - М.: Московский лицей, 1997. - 308 с.
3) Жизнеописания достопамятных людей земли русской: X - XX вв. - М.: Московский рабочий, 1992. - 334 с.: ил.
4) Карамзин. Н. История государства Российского: В двенадцати томах. Т. 5. - М.: Наука, 1993. - 560 с.
4) Костомаров Н. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. - М.: Мысль, 1991. - 616 [ 2 ] с.
5) Крывелев И. История религий: Очерки в 2 т. Т. 1. - М.: Мысль, 1988. - 445 [ 1 ] с.
5) Новомбергский Н. " О волхвах впервые упоминается " // Русские заговоры. - М.: Пресса, 1993. - С. 284 - 339
6) Повесть временных лет. - СПб.: Азбука, 1997. - 224 с.
7) Российское законодательство X - XX веков. Т. 6. Законодательство первой половины XIX века / Отв. ред. Чистяков О. - М.: Юридическая литература, 1988. - 432 с.
8) Скрынников Р. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный: В 2 т. - Смоленск: Русич, 1996. - (Тирания)
9) Соловьёв С. История России с древнейших времён: В 15 кн. - М., 1959 – 1968
10) Флетчер Д. О государстве Русском // Накануне смуты. - М.: Молодая гвардия, 1990. - 622 с.
11) Шахнович М. Человек восстаёт против бога: Научно-худож. книга. - Л.: Детская литература, 1986. - 175 с.: ил.
12) Энциклопедический словарь: Брокгауз и Ефрон: Биографии. Т. 1 - 5. - М.: Большая Российская Энциклопедия, 1991 - 1994

Шацкий Евгений



«Два Сергея, два друга – метель и вьюга»

К 120-летию Сергея Клычкова
«Два Сергея, два друга – метель и вьюга»

«Внешность у него была необыкновенная. Очень высокий, густые длинные волосы, чуть-чуть волнистые, и синие глаза на умном, одухотворенном лице». Сергей Клычков. Поэт, друг Сергея Есенина. Именно: «поэт» - во всех своих проявлениях в стихе и в прозе в слове и «по самой своей строчечной сути» и во всех поступках, в каждом мгновении своей судьбы.

«У Клычкова всё было особенное, всё самобытное: от писательского почерка до манеры одеваться. Когда он шёл по улице, на нём нельзя было не остановить взгляда. Только ему могла идти его «летняя форма одежды»: выглядывавшая из-под пиджака обычно синяя косоворотка и шляпа, из-под которой выбивались чёрные вьющиеся волосы. Шляпа и косоворотка не создавали кричащего разнобоя. Глаз привыкал к нему не сразу, но, привыкнув, уже не мог представить себе Клычкова одетым на какой-то один покрой. Оригинальность манеры одеваться соответствовала оригинальности его внешнего облика. Черты лица его были крупны, резки, но правильны. Посмотришь на него да послушаешь окающий его говор – ну, ясное дело: русский мужик, смекалистый, толковый, речистый, грамотей, книгочей, с хитрецой, себе на уме, работающий, мужик, который ушёл из деревни в город на заработки, давно уже на «чистой работе» и с течением времени приобрёл городские замашки – чисто бреется, носит шляпу, «спинжак», а галстуков не признаёт. Но вот он задумался, мысли его сейчас далеко-далеко!.. В горделивой посадке головы и изяществе движений что-то почти барственное. Всё лицо озарено изнутри. В больших синих-синих глазах, не глазах – очах, читается судьба русского таланта, всегда за кого-то страдающего»[1].

«Анна Ахматова видела его студентом: никого красивее не видела»[2], «…ослепительной красоты человек»[3].

«Антоныч, как его многие называли, сам себя считал мрачной личностью («Люблю весёлых людей, сам будучи мрачным…», надписал он свою фотографию), но в воспоминаниях близких, как правило, предстаёт как символ радости бытия. «С ним было легко, - вспоминала Варвара Николаевна, моя мать, - в жизни он был – как его походка, быстрая, летящая». Сергей Антонович был высок, худ, синеглаз, носил длинные волосы, охотно и хорошо пел, говорил окая, стихи и прозу свои читал нараспев, как песни или сказ. В отдельных детских воспоминаниях видится всегда он в труде на природе, которая в этих случаях приходит на память не по-взрослому радостной, щедрой, обильной, в драгоценных камнях, как росяной луг под косыми утренними лучами – такая, какой он её описал сам: «Пахнет тогда молодостью сырая земля, струится нетлеющим духом приподнятая в облако даль, и в человечьем и в зверином сердце радостно и весело токает кровь…».

Родился Клычков в июле около Сергиева дня за одиннадцать лет до начала нашего века. Фамилия Клычков (в других деревнях бытует форма Клочков, от «клочок» - крестьянин с небольшим наделом) – подлинная, не псевдоним, - проходит по всем документам, включая военный билет – как советской, так и дореволюционной поры»[4].

В наброске своей биографии Сергей Клычков писал: «…я родился в 1889 году в Чертухинском лесу неподалёку от деревни Дубровок, тут же, как только перейдёшь речку Куйминку и свернёшь в урочище Глебцово… В этом урочище на самом просеке стояла Густая Ёлка, описанная мною в «Сахарном немце», около ёлки, что ещё хорошо помнят и сейчас Дубровские ягодницы, был непролазный малинник: в нём-то меня по неопытности и молодости своей родительница моя и стряхнула… Не потому ли я так люблю мхи, еловую гущицу и ту душистую лесную сырятину, с тучами комаров и толкушек, от которых с таким недружелюбием утекают дачники... Замшарелый чистик, с боговником и куманикой, болото с бородкой осоки у края, с подожками когда-то очень рано зацветали жёлтые болотные бубенчики, из которых я делал себе «часы», с этакой цепочкой на обе стороны, как у купца, а по зимним метельным вечерам лениво и дверчиво понезадалёку от крыльца пробредали семьями лоси, на которых бабка Авдотья почему-то всегда истово крестилась. – «Милые же вы мои», - приговаривала она, крепко держа меня за руку и провожала их долгим и умилённым взглядом…»[5].

О своём рождении и стихи написал:

«Была над рекою долина,

В дремучем лесу у села,

Под вечер, сбирая малину,

На ней меня мать родила…

…Ах, верно, с того я и дикий,

С того-то и песни мои –

Как кузов лесной земляники

Меж ягод с игольем хвои…»[6].

И как будто и под впечатлением его рассказа Сергей Есенин писал свои строчки:

«Родился я с песнями в травном одеяле.

Зори меня вешние в радугу свивали…»[7].

«Сергий «летний» и Сергий «осенний»…

Родились оба в канун Сергиева дня: Клычков – в июле, на обретение мощей прп. Сергия Радонежского, Есенин – в октябре, на преставление прп. Сергия Радонежского. И имена свои они получили в честь этого высокочтимого на Руси святого – игумена земли русской…»[8].

Первые публикации стихов и рассказов Сергея Клычкова совпали с первой, безоглядной и безнадежной любовью:

Надела платье белое из шёлка

И под руку она ушла с другим.

Я перекинул за плечи кошёлку

И потонул в повечеровый дым[9], -

когда он не «потонул» только благодаря деятельному участию в его судьбе Сергея Городецкого, остановившего его в попытке покончить с собой, и Модеста Чайковского, взявшего его в заграничную поездку в Италию, где на Капри Сергей Клычков встретился с Максимом Горьким и Анатолием Луначарским. (О Модесте Ильиче Чайковском Клычков говорил: «Память о нём храню, как святыню»)[10].

Учился в Московском университете на естественном, затем историко-филологическом и юридическом факультетах, но недолго: «не хватало материальных средств, душа не лежала к систематическим занятиям».

Во время учёбы в Университете Шанявского пути Сергея Клычкова и Сергея Есенина пересеклись. В наброске своей биографии Сергей Есенин писал: «В Университете Шанявского в 1913-14 гг. столкнулся с поэтами. Узнал Клюева, Клычкова, Орешина и Наседкина»[11].

И с этого времени, где бы ни были два поэта, куда бы поодиночке их не забрасывала судьба, они были рядом: и на страницах журналов и на литературных вечерах печатали и читали их стихи и когда Сергей Клычков в 1914 году был призван в действующую армию и более двух лет служил писарем и прапорщиком в 427-м Зубовском полку в Гельсингфорсе, затем был переведен на Западный фронт, а в 1917 году в составе 4-го осадного полка отправился в Крым, - и в письмах Сергея Есенина, когда он был за рубежом: Александру Ширяевцу - 21 января 1915 года («Со стихами моими Вы ещё познакомитесь. Они тоже близки Вашего духа и Клычкова»), 30 марта 1917 года, 24 июня 1917 года, 26 июня 1920 года («Клычков… сама простота, чистота и мягкость… Я люблю его очень и ценю как поэта…); Любови Столице - 28 июня 1916 года; Иванову-Разумнику -6 марта 1922 года; Клюеву 15 мая 1922 года («Если тебе что нужно будет, пиши Клычкову, а ругать его брось, потому что он тебя любит и сделает всё, что нужно»); Александру Сахарову - 1 июля 1922 года; Анатолию Мариенгофу - 12 ноября 1922 года; Галине Бениславской - начало мая 1924 года, Василию Казину - 28 июня 1924 года[12].

На протяжении всей жизни они были неразлучны рядом и на расстояньи.

И.Н. Розанову Есенин говорил: «Одно время сблизился с Сергеем Клычковым, поэтом очень близким мне по духу. Тогда я писал «Ключи Марии» и собирался объявить себя приверженцем нового течения «Аггелизм», не «ангелизм», а через два «г»[13]. «Термин «аггелизм появился у Есенина в 1918 году не без влияния Сергея Клычкова, который остро ощущал, особенно после войны 1914 года, наличие разрушительных сил в мире и человеке»[14].

Тёплые дружеские отношения связывали и Сергея Конёнкова с «двумя Сергеями», одному из которых о другом 29 апреля1925 года он писал из Нью-Йорка: «Если встретишься с Серёжей Есениным, передай ему наш привет. Я читал, что он «задрав штаны, решил бежать за комсомолом». Для быстроты советую вмазать скипидару»[15].

В своей книге «Мой век» Сергей Коненков находит для характеристики этой стихии очень органичную фразу, говорящую об их неразрывности, неотделимости друг от друга: «…два Сергея, два друга – метель да вьюга». О знакомстве, о дружбе с ними эти его воспоминания:

« Мастерская на Пресне… была всем хороша: простор для работы, уединенность (уютный деревянный флигель стоял в глубине зелёного двора, среди зарослей сирени, жасмина и шиповника… Как показала жизнь, студия на Пресне – это готовый выставочный зал.

В апреле… вскопали пустырь вокруг флигеля и посеяли рожь с васильками. Мастерская на Пресне стала местом родным и желанным. Я с головой ушёл в работу…

Ещё перед поездкой в Грецию я в Караковичах целыми днями слушал монотонное, под аккомпанемент лиры пенье слепцов, расспрашивал их, лепил из глины их лица и постоянно размышлял об их доле… забрезжила в сознании идея «Нищей братии». К осуществлению замысла я приступил только в пресненской мастерской. И снова, как и прежде, я выискивал интересных с точки зрения моего замысла слепых бродяг, приводил их в студию. Лепил их и вырубал из дерева. Один из них, по фамилии Житков, стал прототипом «Старичка-кленовичка». Просил их петь, сказывать сказки. Тогда в Караковичах один слепой, долго живший в нашем доме и сроднившийся со мной, подарил мне лиру и научил меня нехитрой премудрости обращения с этим древним инструментом. Я подыгрывал моим пресненским натурщикам на лире и узнал, пожалуй, все жалостливые песнопенья российских нищих-горемык…

При таких-то вот обстоятельствах и познакомился я с Серёжей Есениным, которого привёл ко мне в мастерскую мой друг со времён баррикадных боёв 1905 года поэт Сергей Клычков. Как они передавали потом, перед дверью Есенин услышал звучание лиры и поющие голоса и придержал своего провожатого.

- Стой, Серёжа. Коненков поёт и играет на лире.

Дослушав до конца песню, они вошли…

- Поэт Есенин. Очень хороший поэт, - заторопился с похвалой Клычков, видя на лице моём удивление крайней молодостью незнакомца.

- Серёжа знает и любит Ваши произведения, - продолжал аттестовать друга Клычков, а Есенин, не дождавшись конца затянувшегося объяснения, порывисто, с подкупающей искренностью вставил своё слово в строку.

- Очень нравится мне и пенье Ваших слепых. Я знаю некоторые из этих песен.

Клычков – в критическом обиходе именовавшийся не иначе как крестьянским поэтом – лучше нас мог пропеть Лазаря. Я взял в руки отложенную было в сторону лиру, и мы втроём довольно стройно спели песню об Алексии Божьем человеке, о Премудрой Софии и её трёх дочерях Вере, Надежде, Любови…

Вдруг Серёжа сделался грустным и сам предложил:

- Я Вам почитаю стихи….

Читал он так, что душа замирала…

Мы стали друзьями. Трио наше ещё не раз пробовало свои силы. Есенину очень нравилась моя пресненская обитель. Во ржи и васильках, с поленницей дров возле сарая, с дневавшими и ночевавшими тут знаменитыми музыкантами и мудрыми слепцами…

В пятитомнике собрания сочинений Сергея Есенина опубликован любопытный архивный документ:

«Заведующему отделом изобразительных искусств

Комиссариата народного просвещения

Заявление

Просим о выдаче нам, Сергею Клычкову и Сергею Есенину, работающим над монографией о творчестве Коненкова, размером в два печатных листа, по расчету в тысячу рублей лист, аванс в 1 тысячу (одну) рублей.

Сергей Клычков, Сергей Есенин

19 октября 1918».

Не знаю, удалось ли моим друзьям получить аванс, но об их добром намерении написать монографию мне было доподлинно известно. Больше того, не раз и не два друзья-поэты били по рукам: «Завтра с утра начнём, а сегодня… сегодня давайте песни петь!».

Народных песен оба знали великое множество, кое-что им неведомое мог предложить и я.

…Монографию обо мне два Сергея, два друга – метель да вьюга, так и не собрались написать. Скорее всего потому, что дело это, по существу, им было не свойственно»[16].

В своём материале о Сергее Клычкове «Милей, милей мне славы…» И.Илюхин привёл текст письма, которое ему написал Сергей Тимофеевич Коненков 28 ноября 1966 года:

«Я дружил с Клычковым. Он прекрасный поэт, можно сказать, предшественник Есенина. Он был и хороший человек, стремившийся к светлой и радостной будущности… Не раз я был у него в Талдоме, где он жил и творил. Его песенка:

Ты волна моя, родимая волна,

Уж ты что, волна, печальна и хмельна…, -

распевалась в концертах.

Помню и то время, когда он часто навещал меня на Большой Пресне, и всегда он с радостью знакомил меня с новыми стихотворениями, восторженно цитировал их. Я с глубоким чувством вспоминаю о нём»[17].

Сергей Коненков был и шафером на свадьбе Сергея Клычкова. В 1917 году, когда муж любимой Сергея Клычкова умер, она жила в Алуште, и Клычков помчался в Крым. Он привёз её в Москву и в начале 1918 года они обвенчались, но так как она была больна туберкулёзом, он снова, теперь уже с женой, едет «в Крым, где в 1919 году был захвачен гражданской войной. Необычный облик поэта привлекал внимание, его всё время принимали то за попа, то за революционера, и приговаривали к расстрелу то красные, то белые. Пешком в 1921 году он вернулся в Москву»[18].

Брак этот не принёс долгого счастья. Семья, в которой родилась дочь Женя, распалась к началу 30-х годов:

Ни слезам я, ни словам давно не верю

И навзрыд давно-давно не плакал сам,

Хоть и знаю, что не плачут только звери,

Что не плакать – это просто стыд и срам!

Плачь же, друг мой, слёз притворных не глотая,

И не кутай шалью деланную дрожь…

Как тебе я благодарен, золотая,

За ребячество, дурачество… за ложь![19]

Не сравнивая эти стихи Клычкова со стихами Есенина, не проводя параллелей, не могу не сказать о родственности мыслей, чувств, слов в их творчестве.

В 1918 году Сергей Клычков, Сергей Есенин, Пётр Орешин написали заявление о необходимости крестьянской секции в Пролеткульте, которое они назвали манифестом. Сергей Коненков вспоминал, что «поскольку обсуждение такого манифеста проходило» у него в студии, и он «участвовал во всех разговорах», под этим документом стоит и его подпись.

«Великая Российская революция, разрушившая коренные устои старого буржуазного мира, - говорилось в нём, - вызвала к жизни творческие силы, таящиеся в русских городах и деревнях. Сам живой голос жизни поставил на очередь вопрос об образовании особых организаций, которые могли бы повести великое дело собирания и выявления этих скрытых в массовой толпе творческих возможностей

Крестьянская секция Ц.И.К., издательство Ц.И.К. заняты почти исключительно изданием агитационной литературы, которая является, безусловно, самой насущной и необходимой в настоящее боевое время борьбы за всемирный социализм. Но с горечью приходится констатировать, что в художественном отношении они недостаточно ярки, а порой просто слабы. С другой стороны, наблюдается необычайный спрос деревней и городом художественной литературы благодаря пробуждению революционного духа и росту духовных и творческих сил»[20].

7 ноября 1918 года на Красной площади мемориальную доску С.Т.Коненкова в память павших героев Октябрьской революции открывал В.И.Ленин и под звуки военного духового оркестра «хор Пролеткульта исполнил «Кантату», написанную специально ко дню открытия. Автором музыки был композитор Иван Шведов, слова написали поэты Есенин, Клычков и Герасимов»[21]. Заканчивалась «Кантата» словами, написанными Сергеем Клычковым:

Сойди с креста, народ распятый,

Преобразись, проклятый враг,

Тебе грозит судьба расплатой

За каждый твой неверный шаг.

В бою последнем нет пощады,

Но там, за гранями побед,

Мы вас принять в объятья рады,

Простив неволю долгих лет.

Реви, земля, последней бурей.

Сзывай на бой, скликай на пир,

Пусть светит новый день в лазури,

Преображая старый мир[22].

В октябре 1918 года Сергей Есенин, Сергей Клычков, Михаил Герасимов и Надежда Павлович написали киносценарий «Зовущие зори».

В этом же 1918 году Сергей Есенин и Сергей Клычков вместе с Петром Орешиным, Андреем Белым, Львом Повицким создаёт книгоиздательство «Московская трудовая артель художников слова»:

«Толстые журналы были закрыты, и печататься было негде…

После одной долгой беседы мы пришли к мысли открыть собственное издательство. Мы разработами устав, согласно которому членами этого кооперативного издательства могут быть только авторы будущих книг… Есенин взял на себя подбор родственных по духу лиц для организации этого дела. …

На первом организационном собрании будущего издательства нас было пять человек: Есенин, Клычков, Пётр Орешин, Андрей Белый и я. Название издательству было подобрано легко и без споров: «Трудовая артель художников слова» Роли членов «Артели» были распределены так: заботы о финансковой стороне дела были возложены на меня; ведение переговоров с типографией и книжными магазинами взяли на себя Есенин и Клычков; что-то было поручено Орешину, а Андрей Белый, восторженно закатывая глаза, взволнованно заявил:

- А я буду переносить бумагу из склада в типографию!»[23].

В Москве Сергей Клычков работал в канцелярии Пролеткульта, был техническим секретарём журнала «Горн» и жил в Морозовском особняке, где в то время размещался Московский Пролеткульт[24].

Лев Повицкий вспоминал: «Литературная студия Московского Пролеткульта в 1918 году была притягательным местом для молодых поэтов и прозаиков…. Слушателем студии был и я… я наткнулся на… двух молодых людей. Одного из них я знал. Это был … крестьянский поэт Клычков. Он остановился и, кивнув на стоявшего с ним рядом молодого парня в длиннополой синей поддевке, сказал:

- Мой друг – Сергей Есенин!

…он улыбнулся и певуче произнёс:

- Сергей Антонович меня здесь приютил у вас, - и он указал куда-то неопределённо вверх.

Позднее я к ним заглянул. Они ютились в получердачном помещении, под самой крышей. Большая, с низким потолком комната была уставлена сборной мебелью: столами, тумбами, табуретками и мелкой древесной всячиной. По-видимому, эта комната служила складочным местом для ненужного и лежащего внизу хлама. Здесь, у Клычкова, и поселился недавно переехавший из Петрограда Есенин»[25].

Остались документальные свидетельства встреч Клычкова и Есенина на фотографиях, сделанных поздней осенью 1918 года в Москве: на одной Сергей Клычков и Есенин, на другой – Сергей Клычков, Сергей Есенин, Лев Повицкий. Третий совместный снимок был сделан в мае 1924 года в Москве около Чистых прудов, после смерти Александра Ширяевца: Сергей Клычков, Иван Приблудный, Сергей Есенин, Никита Богословский. На обороте дарственная надпись Сергея Есенина Никите Богословскому: «Было пять друзей. Один ушёл. Помни его и меня. С.Есенин Н.Богословскому. 23.У.1924г.»[26].

Они участвуют в творческих вечерах, посвященных памяти Ширяевца, пишут заявление в Правление Союза писателей с просьбой «произвести точную перепись всего наследства Александра Ширяевца для последующей подготовки и печатания его рукописей».

И свои голоса «на века» они записывали вместе. Когда руководитель фонетической лаборатории Института живого слова профессор С.И.Бернштейн 11 января 1922 года на квартире Мариенгофа записывал Есенина, пришёл Сергей Клычков[27]. После Есенина Сергей Бернштейн записывал Мариенгофа, 13 января – Шершеневича, в середине 20-х годов – Клюева. Было записано и чтение Сергея Клычкова. Сохранилась запись стихотворения «Плывёт луна и воют волки»[28].

«Плывет луна, и воют волки,

В безумии ощерив рот,

И ель со снежною кошелкой

Стоит, поникнув, у ворот!..

Закрыл метельный саван всполье,

И дальний лес, и пустоша...

И где с такой тоской и болью

Укроется теперь душа?..

Всё слилось в этом древнем мире,

И стало всё теперь сродни:

И звезд мерцание в эфире,

И волчьи на снегу огни![29]

Сергей Клычков был включён в список гостей, приглашённых на свадьбу Есенина с Толстой[30].

Дружеские отношения Есенина и Клычкова были настолько крепкими и органичными, что их не нарушала даже полемика в связи с отходом Сергея Есенина от «крестьянской купницы» к имажинизму. В своей статье Клычков делает примечательную оговорку: «…относительно Есенина-поэта и Есенина-имажиниста необходимы два совершенно отдельных разговора»[31].

Они встречались в Москве, Петербурге, Туле, в Дубровках.

«В восемнадцатом году Повицкий жил в Туле у брата на пивоваренном заводе. Есенин с Сергеем Клычковым гостили у них изрядное время. Часто потом вспоминали они об этом гощении, и всегда радостно»[32].

Брат Клычкова Алексей Антонович Сечинский вспоминал: «В 1919 году я лично видел Есенина Сергея у брата в комнате дома писателей на пушкинском бульваре в Москве. Тогда я обратил внимание на то, что отношения между ними были самые душевные. Осталось в моей памяти следующее: брат Сергей прочитал Есенину свое стихотворение. Есенин прослушал и повторил дословно. Есенин прочитал брату свое стихотворение, брат прослушал и повторил дословно. …Сережа был в большой дружбе и с Сергеем Есениным. В 1919 г. был у нас в Дубровках»[33].

Об одном из приездов Сергея Есенина «весной в самую пору цветения яблонь» в 1919 году в Дубровки «Сергей Клычков рассказал Ивану Сергеевичу Романову, работавшему в те годы в Талдомской библиотеке». «В саду Сергей Антонович поделился со мной новостями. «День тому назад, - сказал он, - от меня уехал Сергей Есенин»[34].

Возможно, стихотворение Сергея Есенина «Не жалею, не зову, не плачу…» («Всё пройдёт, как с белых яблонь дым…») – «частица впечатлений Сергея Есенина от посещения Дубровок», как предполагает Татьяна Хлебянкина[35].

В редакцию журнала «Красная новь», где Сергей Клычков с 1922 года работал секретарём отдела прозы, Сергей Есенин принёс своё стихотворение «Не жалею, не зову, не плачу».

« - Батюшки мои, на розовом коне, - ахнул Клычков и рухнул Есенину в ноги. – Вот это удружил, Серега!». Поднявшись, он повторил стихотворение без единой запинки».

Сергей Клычков говорил поэту Дмитрию Семеновскому при встрече: «За Серёжей не угонишься. Вчера прочитал нам стихотворение, которое мы поместим в журнал».

Стихотворение было опубликовано с посвящением - «Сергею Клычкову»[36].

Личность всегда на виду, и талантливые их современники не могли не могли не восхищаться их творчеством, а завистливая неодарённость не могла не продемонстровать своё воинствующее невежество.

«Радостным, голубым подснежником глядит на мир его ранняя песнь», - писал критик В.Львов-Рогачевский о Сергее Клычкове в книге «Поэзия полей России» в 1919 году.

Были отклики радостные, восторженные, но были и такие:

«Клычковы, Клюевы и Есенины не страшны для истинной поэзии, далекой от великосветских салонов, чуждой поискам «народных» слов»[37]; «Вещи Орешина и Есенина насквозь проникнуты тем духом мистицизма, которым проникнуты все выпущенные ими сборники»[38]; «Стихотворения Есенина, Клычкова и Наседкина - образец того, как не нужно писать»[39].

Осенью 1923 года Есенин, Клычков, Ганин и Орешин были привлечены к товарищескому суду по обвинению в «антисемитизме». Их друзья, в том числе и евреи, стали на их защиту, и этот «каток» на этот раз удалось остановить.

Всё чаще критика обвиняла Есенина и Клычкова в мистицизме, национализме, кулачестве.

В условиях непрекращающейся травли их общение, их дружба, взаимопроникновение их творческих достижений, общность взглядов на подлинное искусство, тематическое и эстетическое сходство их поэзии было опорой в их жизни и творчестве.

До слёз любя страну родную

С её простором зеленей,

Я прожил жизнь свою, колдуя

И плача песнею над ней. …..

Вот потому я Русь и славлю

И в срок готов приять и снесть

И глупый смех, и злую травлю,

И гибели лихую весть!

Милей, милей мне славы

Простор родных полей,

И вешний гул дубравы,

И крики журавлей.

Нет таинства чудесней,

Нет красоты иной,

Как сеять зерна с песней

Над вешней целиной…

Пойте, птахи, около сада потаённого,

Заманите сокола с неба полудённого.

- Поглядите очи за море из светлицы девичьей,

Есть царевич за морем, краше всех царевичей.

- Легче ветра крылья сокола, перья в них узорные:

Легче ж крыльев соколов крылья – брови чёрные.

Ой ли, птахи-певушки: сокол бьёт без промаху,

Скройтесь, дружки-девушки, в белую черёмуху.

Жаль мне юности только минувшей

В чаще тихой, опавшей, заснувшей,

Никому не поведанных слёз!..

Слушай, сердце, повечеру слушай

Похоронную песню берёз!..

Мы в горькой напасти

Друг друга калечим

И мучим…

Звериные пасти

В лесу человечьем,

Дремучем…

А мимо берлоги, что сердцем на горе назвали,

Олень златорогий

Проносится в зори

И дали…[40]

У Есенина с Клычковым такая неоспоримая поэтическая родственность, что даже одно из стихотворений Клычкова – «Весенний гром» («Как ударил – зазвенело») - при жизни поэтов, в 1924 году в Москве и в Риге было напечатано с указанием авторства Сергея Есенина[41].

Несмотря на то, что Сергей Клычков и Сергей Есенин были одной стихией, несмотря на их созвучие, на сходство их жизненной и литературной позиции, Сергей Клычков, так же, как и Есенин, был «самостоятельной и целостной поэтической личностью».

Опорой в жизни и творчестве была и общность взглядов на подлинное искусство.

В 1924 году журнал «Книга о книгах» проводил среди поэтов и писателей анкету об Александре Сергеевиче Пушкине.

«- Как вы теперь воспринимаете Пушкина?

Сергей Есенин: Пушкин – самый любимый мною поэт. С каждым годом я воспринимаю его всё больше и больше как гения страны, в которой я живу.

Даже его ошибки, как, например, характеристика Мазепы, мне приятны, потому что это есть общее осознание русской истории.

Сергей Клычков: Чувство влечения к Пушкину, любви к его поэзии – как чувство голода, жажды, почти физическое чувство. В разгар футуризма и поэтического атеизма Пушкин для меня всегда был образом утешения, успокоения и надежды, - надежды, что вся эта шумливость, заносчивость нелепости, самоуверенная непростота и бездумье – пройдёт без следа и заметы в сердце человечества. Если мы ещё не вплотную подошли к Пушкину, то это будет завтра.

Петр Коган: Пушкина не знаю, никогда не видел, и не увижу. Поэтому его никак не воспринимаю. Много знаю наизусть. Воспринимаю как экзотику, как буддийский и католический храм, как дворец Людовика Х1У, как далекий и чуждый мир чувств и настроений, мир уже преодолённый.

- Какую роль вы отводите Пушкину в судьбах современной и будущей литературы?

Сергей Есенин: …Думаю, что только сейчас мы начинаем осознавать стиль его словесной походки. Постичь Пушкина – это уже нужно иметь талант.

Сергей Клычков: Сейчас на нём будут учиться, подражать его стилю, удивляться его поэтической манере, завтра литература будет жить Пушкиным.

Дмитрий Фурманов: Пушкин не умрёт, не пропадет, не сойдёт со сцены. Часть произведений, видимо, отойдёт в тень, но крупнейшие останутся перлами литературы, только марксистская критика углубленно их проанализирует и поставит на должное место в общем историческом процессе»[42].

Сергей Есенин знал об отношении современных ему литераторов к творчеству А.С.Пушкина не только по результатам анкеты журнала «Книга о книгах», поэтому в его ответах мы видим не только его понимание истинной поэзии, его любовь к Пушкину, но и его отношение к литераторам, не сумевшим понять гения. Не вступая в полемику, не пытаясь доказать верность своего понимания Пушкина, Есенин роняет фразу, дающую оценку не только творчеству Пушкина, но и тем литераторам, которые были не в состоянии увидеть Пушкина «на пароходе современности»: «Постичь Пушкина – это уже надо иметь талант».

В это время, когда осуществлялся завет вождя о переработке высокой культуры в пролетарскую, нужно было не только быть поэтом, не только заниматься творчеством, но и заявлять о себе, предпринимать какие-то действия для своей защиты от «грубого нарушения эстетического чувства человека с нормальными реакциями на искусство», доказывать право быть личностью, право жить. Так, в связи с совещанием по вопросам литературной политики, организованным 9-10 мая 1924 года при Отделе печати ЦК РКП(б), Клычков и Есенин вместе с Валентином Катаевым, Борисом Пильняком, Исааком Бабелем, Осипом Мандельштамом, Алексеем Толстым, Михаилом Пришвиным, Андреем Соболем, Михаилом Зощенко, Максимилианом Волошиным, Всеволодом Ивановым…..(всего 36 писателей) подписал обращение в Отдел печати ЦК РКП(б), в котором говорилось: «Мы считаем, что пути современной русской литературы, а стало быть, и наши, - связаны с путями Советской послеоктябрьской России. Мы считаем, что литература должна быть отразителем той новой жизни, которая окружает нас, - в которой мы живём и работаем, - а с другой стороны, созданием индивидуального писательского лица, по-своему воспринимающего мир и по-своему его отражающего. Мы полагаем, что талант писателя и его соответствие эпохе – две основных ценности писателя. … Мы протестуем против огульных нападок на нас… Мы считаем нужным заявить, что такое отношение к литературе не достойно ни литературы, ни революции и деморализует писательские и читательские массы…»[43].

В день отъезда Есенина в Ленинград друзья посидели и поговорили горько и радостно, а когда Клычков узнал о гибели Есенина, «он…, как был, в одном пиджаке, выбежал на мороз и стал кататься по снегу от отчаяния»[44]. Он упал на снег и лежал, пока его не внесли обратно. Вместе с Николаем Клюевым, написавшим большими буквами: «Тело великого русского национального поэта Сергея Есенина находится здесь», - он вывешивал это полотнище на заборе Дома печати. А в день прощания с другом, как вспоминал Николай Смирнов, «он долго лежал пластом на пороге Дома печати, где стоял гроб Есенина. Через него то и дело перешагивали, его пробовали оттаскивать, иногда просто толкали, но он лежал и лежал. После он говорил, что ничего не помнит, находился как бы в «затмении разума»…

Говорить о неискренности в эти часы, минуты, об игре на публику могли только те, кто не знал Сергея Клычкова лично и личностно. Он всегда жил на пределе своих чувств и сил, которые дала ему природа, его природа поэта и человека

В отделе рукописей Института мировой литературы хранится фотография, которая воспринимается как иллюстрация к стихам Анатолия Мариенгофа на смерть Сергея Есенина:

России плачущие руки

Несут прославленный твой прах[45].

На этой фотографии друзья, родные, близкие и даже не знавшие Есенина лично. И горечь утраты, и печаль, и отчаяние, и понимание невозвратимости потери – всё отразилось на этих лицах. И только одно лицо – Сергея Клычкова - выражает не только скорбь, но и желание расправиться с тем, кто отнял у него друга. Это настолько говорящее изображение, что, глядя на это лицо, кажется, что он разорвал бы на куски недруга. Загрыз бы в то же мгновение, как увидел.

Пожалуй, никто так драматически, до апофеоза трагедии не воспринял смерть Сергея Есенина, как Сергей Клычков.

Он не успокоился, не примирился с потерей друга как данностью, он стал искать виновного. Единственный из всех знавших и любивших Есенина, он «тут же по свежим следам обследовал сам это дело», как он говорил. Он стал вести расследование этой смерти. Он говорил: «Сергей не мог убить себя, не мог». И повторял: «После Есенина мы есенята. Рязанский самородок на столетия. Травили его бездари». (Воспоминания Виктора Панова).

И в разговоре, и на писательских собраниях, и в стихах он говорил, что знал и что думал, без оглядки на то, «что его слова запомнят недруги, а то и запишут в донос». Когда одним из главных лозунгов жизни страны становился лозунг о ликвидации кулачества как класса и крестьянским писателям прикладывали ярлык кулацких, на собрании писателей, мягко сказать, недружелюбно к нему настроенных, Сергей Клычков говорил: «…небесполезно будет оргбюро задать следующий вопрос: будут ли в новом союзе применяться цирковые дрессировочные приемы РАПП, будут ли использоваться способы наказаний, которые напоминают глубокую древность, когда человека, подошедшего не с достаточным благочестием… к священному древу, прибивали за конец кишки и заставляли бегать вокруг этого древа. Годов так пять сам я в таком положении пробегал у маврийского дуба РАПП. На большую половину я свои кишки вымотал, теперь, когда через очень короткое время, возможно, мне пришел бы конец, я начинаю вматываться обратно». Эти слова он произнёс под смех зала[46].

Если бы Сергей Клычков нашёл хоть одну какую-нибудь зацепку, говорящую об убийстве Есенина, он бы не промолчал, но таких фактов не было, и тогда у него появилось убеждение, что Есенин хотел только инсценировать своё самоубийство, что он надеялся, что его успеют спасти.

Последние стихи Сергея Клычкова, как писал Георгий Клычков, в «семье «называли «волчьим циклом» (название это самому автору не принадлежит)», так их называл и Осип Мандельштам. Не только по содержанию они напоминали волчий вой, но и по звучанию это было предчувствие гибели:

В этом мраке, в этой теми

Страшно выглянуть за дверь:

Там ворочается время,

Как в глухой берлоге зверь.

Ни избы нет, ни коровы,

Ни судьбы нет, ни угла,

И душа к чужому крову,

Как батрачка, прилегла.

Но, быть может, я готовлю,

Если в сердце глянут смерть,

Миру новому на кровлю

Небывалой крепи жердь[47].

Его последняя книга, вышедшая в 1930 году, была так злобно встречена критикой, что Сергей Клычков по совету Максима Горького вынужден был заняться переводами, но и это не могло спасти. Если в «первое десятилетие советской власти» «репрессии были в первую очередь направлены против интеллигенции», то «в последующие тридцатые годы репрессии были не только против интеллигенции (против неё они были всегда), но и против крестьянства», «которое обладало своей тысячелетней культурой»[48].

Последние дни Сергея Клычкова никто не знает лучше его близких. Сын Клычкова Георгий писал: «Клычков всё чаще оказывался, говоря строкой А.Т.Твардовского, «под рукой всегда – на случай нехватки классовых врагов». …Политическим обвинениям стали подвергаться даже его переводы. Но все эти годы отец много работал – не только за столом, но и физически: летом в саду на даче, копал, сажал, сеял в огороде. Странно живо запомнился мне, тогда пятилетнему, один из весенних вечеров на даче. Отец усталый на скамейке, рядом – клумба, на которой расцвел ирис. «Как молодая девушка», - сказал о нём отец…..Затем был последний вечер, стакан парного козьего молока на ночь – последняя трапеза отца дома. В полночь – злой стук в дверь, везде чужие люди, громкие голоса, рукописи, завернутые в простыню… Отец поцеловал меня в постели…. Это было 31 июля 1937 года.

Об этих вещах, считаю, нужно говорить без обиняков точными юридическими формулами: отец был осужден Военной коллегий Верховного суда СССР по статье 58, части 2 и 3 (заговор, терроризм). В 1956 году та же судебная инстанция дело прекратила за отсутствием состава преступления. Сергей Антонович Клычков был реабилитирован посмертно»[49].

Дочь Клычкова Евгения о дате гибели отца узнала в 1988 году:: « Как выяснилось в 1988 году, после приговора, вынесенного 8 октября 1937 года, С.А.Клычков был расстрелян»[50].

Нельзя не согласиться с Георгием Клычковым: «Не трагический конец – главное в поэтической судьбе.

Слёзы, горечь и страданье

Смерть возьмёт привычной данью,

Вечно лишь души сиянье,

Заглянувшей в мрак и тьму…»[51], -

и не привести слова Сергея Клычкова и Сергея Есенина, написанные «на века»:

«Жизнь наша бежит вихревым ураганом, мы не боимся их преград, ибо вихрь, затаённый в самой природе, тоже задвигался нашим глазам. И прав поэт, истинно прекрасный народный поэт Сергей Клычков, говорящий нам, что

Уж несётся предзорная конница,

Утонувши в тумане по грудь,

И березки прощаются, клонятся,

Словно в дальний собралися путь.

Он первый увидел, что земля поехала, он видит, что эта предзорная конница увозит её к новым берегам, он видит, что берёзки, сидящие в телеге земли, прощаются с нашей старой орбитой, старым воздухом и старыми тучами.

Да, мы едем, едем потому, что земля уже выдышала воздух, она зарисовала это небо, и рисункам её уже нет места. Она к новому тянется небу, ища нового незаписанного места, чтобы через новые рисунки, через новые средства протянуться ещё дальше. Гонители Святого Духа-мистицизма забыли, что в народе уже есть тайна о семи небесах, они осмеяли трёх китов, на которых держится, по народному представлению, земля, а того не поняли, что этим сказано то, что земля плывёт, что ночь – это время, когда киты спускаются за пищей в глубину морскую, что день есть время продолжения пути по морю.

….Предначертанные спасению тоскою наших отцов и предков через их иаковскую лестницу орнамента слова, мысли и образа, ….мы знаем, …что масличная ветвь будет принесена только голубем – образом, крылья которого спаяны верой человека…. от осознания обстающего его храма вечности»[52].

Галина Иванова.

_______________________________________

[1] Николай Любимов. Несгораемые слова. М., 1983, с. 31; Николай Любимов. Народная речь. «Новый мир», 1987, № 6, с.200.

[2] Евгения Клычкова. Из беседы с Мишелем Никё 30 декабря 1973 г. Мишель Никё. Ахматова и Клычков. www.akhmatova.org/articles/nike.htm.

[3] Там же, Воспоминания Г.Глёкина.

[4] Георгий Клычков. Медвяный источник. «Наше наследие», 1989, № 5.

[5] Сергей Клычков. Набросок автобиографии. az.lib.ru.

[6] www.litera.ru. Сергей Клычков. Собрание сочинений в 2-х томах. М.: Эллис Лак, 2000.

[7] Сергей Есенин. Полное собрание сочинений в 7 томах. М.: «Наука» - «Голос». 1995. Т.1. С.29.

[8] Т.Хлебянкина. «Подлинный Летописец». «Гостиничное хозяйство». ftp/abcline.ru.

[9] «Красная новь», 1922, № 4, с.89.

[10] Георгий Клычков. Медвяный источник. «Наше наследие», 1985, № 5. az.lib.ru/k/klychkov.

[11] Сергей Есенин. Собрание сочинений в 6 томах. М.: «Художественная литература», 1979. Т. 5. С.234.

[12] Сергей Есенин. Полное собрание сочинений в 7 тт. М.: 2005. Т. 6.

[13] Розанов И.Н. Есенин о себе и других. М, 1926, с.17.

[14] «Русская литература», 1990, № 2, с.195.

[15] «Новый мир», М.: 1989, № 9, сентябрь, с. 198.

[16] Сергей Коненков. «Мой век». Воспоминания. Изд.2-е, доп., М.: 1988.

[17] И.Илюхин. «Милей, милей мне славы…». alaz.moy.ru.

[18] М.Никё. Ахматова и Клычков. www.akhmatova.org/artikles/nike.htm.

[19] Там же.

[20] Сергей Есенин. Полное собрание сочинений. Т. УП(2). С. 227-230.

[21] С.Т.Коненков. «Мой век». Воспоминания. М.:1988.

[22] Сергей Есенин, Полное собрание сочинений в 7 томах. М.: «Наука» - «Голос», 1996. Т.4. С.286.

[23] Лев Повицкий. Сергей Есенин в жизни и творчестве. «С.А.Есенин в воспоминаниях современников», т.2 / М.: Худож. литература, 1986. С.233-234.

[24] Летопись жизни и творчества Сергея Есенина. М.: ИМЛИ РАН, 2005. т. 2. с.156.

[25] Лев Повицкий…Там же, с.232-233.

[26] ftp.abcline.ru.

[27] ТатьянаХлебянкина. «Подмосковный летописец». Гостиничное хозяйство. ftp.absline.ru.

[28] Лев Шилов. «Я слышал по радио голос Толстого», М.: 1989. С. 90.

[29] Сергей Клычков. Стихотворения. М.: Худож.лит., 1985. С. 212.

www.litera.ru. Сергей Клычков. Собрание сочинений в 2-х т. Москва: Эллис Лак, 2000.

[30] ГЛМ, ф. 4, оп. 1, ед. 247, л.1-2.

[31] «Красная новь», 1923, № 5, с.386.

[32] А.Мариенгоф. Роман без вранья. Л.: Прибой, 1927. С.76.

[33] Алексей Сечинский. Воспоминания о брате Клычкове Сергее Антоновиче. ИМЛИ, ф.67, оп.2, ед.хр.1.

[34] Газета «Коллективный труд». г.Талдом, 1958, № 119. alaz.moy.ru.

[35] ftp.absline.ru.

[36] «Красная новь», 1922, № 2, март-апрель, с.100.

[37] «Журнал журналов», Пт., 1915, № 30, 11 ноября, с. 9.

[38] Журн. «Пролетарская культура», М.: 1918, сент. № 4, с.37.

[39] Журн. «Книгоноша», М., 1924, № 21, 31 мая, с.1.

[40] Сергей Клычков. Стихотворения. М.: Худож.лит., 1985. www.litera.ru. Сергей Клычков. Собрание сочинений в 2 томах. «Эллис-Лак», 2000.

[41] Сергей Есенин. Полное собрание сочинений в 7 томах. М.: «Наука» - «Голос», 1996. Т.4.С.527-528.

[42] Журн. «Книга о книгах», М.: 1924, № 5-6, июнь, с. 18, 20, 23.

[43] Сергей Есенин. Сб. «К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе. М., 1929, с.106-107. Полное собрание сочинений в 7 томах. М.: «Наука» - «Голос», 1998. Т. 7/2/. С.246-247.

[44] Николай Любимов. Народная речь. «Новый мир, 1987, № 6. С.201.

[45] РГАЛИ, фонд А.Б.Мариенгофа.

[46] Сергей Клычков. Стенограмма его выступления на заседании Всероссийского Союза писателей 14 мая 1932 года. ИМЛИ, фонд С.А.Есенина. Сергей Клычков. Сб. «Лысая гора». Талдом: 1996. С.42.

[47] www.litera.ru. Сергей Клычков. Собрание сочинений в 2-х томах, М.: Эллис Лак, 2000.

[48] Д.С.Лихачев. Журн. «Новый мир», 1953, № 2.

[49] Георгий Клычков. Медвяный источник. «Наше наследие», 1985, № 5. az.lib.ru/k/klychkov.

[50] Журн. «Новый мир», 1988, № 11, с. 266

[51] Георгий Клычков. Медвяный источник. «Наше наследие», 1985, № 5. az.lib.ru/k/klychkov.

[52] Сергей Есенин. «Ключи Марии». Полное собрание сочинений. Том 5. М., «Наука» - «Голос», 1997. С.212-213.

сергей клычков. сергей клычков. 1913г.
 
Nuralis.RU © 2006 История народа | Главная | Словари